Дуэт для Авады с оркестром

— Ясно. Видно снова плохо… Давай воспоминания о попытке ареста.

— У, туман какой. Так, слышно тебе, что он говорит?

— Да. Дверь открыл. Маггла впустил. Ага… Ордер просит. Совпадает с показаниями стажера.

— Теперь внимательнее! Палочку держит в руке открыто. Не прячет.

— Ни дементора не видно в этом тумане, как ты все рассмотрел?

— Опыт и мастерство… А вот и Ступефай! И… Видел, чем он пули остановил?

— Импедиментой. Интересно. В него раньше уже стреляли?

— Стоп, все с этим куском. Там сплошь туман.

— Про Импедименту ты у стажера взял?

— Не у шерифа же. После Ступефая-то…

— Что у нас еще есть? Показания профессора? Бомжа?

— Воспоминания про участок еще есть.

— А, к дементорам участок. Достаточно. Странно, что он их не убил. Проходит как член террористической организации, убийца, анти-маггл.

— Для него это палево, Ян.

— А почему он сейчас сбежал, прямо перед нашим визитом? И не один, а с подельником?

— Предупредили? Интуиция?

— Англичашки могли бы и пораньше запрос прислать.

— Да ты что, у них там половину аврората перебили, если не больше. Кому слать? Куда?

— Брось философию. Ушли они. Материалы на Янссена этого есть?

— Аналитики копают.

— Копа-а-ают. Ушли, сволочи. Ищи теперь в Новой Гвинее.

— Не наше дело. Главное, в стране их нет.

Солнце, когда его много, давит. Тяжелой, горячей ладонью вжимает в палубу. Алекс обгорает уже четвертый раз, поэтому днем прячется в камбузе. Готовит обед и ужин, выкладывает на тарелках причудливый узор из полупрозрачных ломтиков сыра и ветчины. Янссен ругается, обзывает это кулинарным снобизмом, но, по-моему, жалеет, что отвык есть с грязной посуды маггловские быстрорастворимые макароны. А потом придется снова привыкать, да.

Вот сейчас перечитывал свои старые записи. Совсем все безысходно, надо было вести себя аккуратнее. Очень сильно наследил. И подставился. Меня не просто так дернуло подняться ни свет ни заря, растолкать ворчащего Мальсибера, завести джип и поехать на запад. Что-то напрягало, не пойму, что, но только на борту «Фреды» это ощущение отпустило.

Алекс разволновался, узнав, что в меня стреляли. Я соврал ему, что мальчик-стажер не попал в меня. Попал. Но по касательной — у парня здорово тряслись руки. Удалось залечить самому. Остановить Импедиментой вышло только три последние пули. Интересный опыт. Но повторять его не хочется.

Здорово так сидеть. Солнце, море — такое необыкновенно спокойное, яхта не движется, мертвый штиль. Алексу это не нравится, а я махнул на Янссена рукой. Маньяк… Я сразу предложил несколько заклинаний, тут же получил свою порцию фырканья и комментарий: «Неспортивно, и вообще, салага, ничего ты не понимаешь». Согласен, не понимаю. Зато не надо вязать бесконечные узлы на бесконечных шкотах. Штиль. Спокойно.

Взял в дорогу всего одну книгу — «Осколки чести» Буджолд, и та случайно оказалась в бардачке. Перечитываю раз за разом. Не пособия же по навигации читать? Тем более, все так странно похоже и не похоже. Война, разные стороны баррикад, побег, дорога… Только не знаю я, чем все закончится. Страшно. Смешно, мне сорок два года, я плыву к женщине, которую люблю, чтобы сделать ей предложение, и ужасно боюсь отказа. Алекс улыбается и уверяет, что все будет хорошо. Улыбается немного странно, печально даже. Не хочется думать, почему.

Только что поговорил с Янссеном. Он непривычно спокоен, почти расслаблен. Спросил, почему у нас с Алексом одинаковые шрамы на руках. И что ему сказать? «Обожглись в юности», — ответил. А что, не соврал. Правда, этот брюзга вряд ли поверил.

А вообще я такой дурью маюсь прямо сейчас. Ромашка… лепесток за лепестком летят через плечо за борт.

Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к дементорам пошлет… Любит… Много лепестков, все никак не закончатся.

К сердцу прижмет.

Очень на это надеюсь.

Все, хватит писать в эту тетрадку. Первые страницы слишком глупые, в середине — слишком страшные, а последние — кому они нужны, кроме меня? Пора жить. Рукописи не горят, но зато они тонут.

Плюх.