Фандом: Гарри Поттер. Законы привлекательности через призму зельеварения, и не только…
Добавить в моё избранное
76 мин, 11 сек 13207
Мерлин свидетель, чего мне стоило сдерживаться и не спрашивать у каждого третьего претендента: «Ты сам-то рискнёшь принимать те зелья, которые варишь?». Но отдельная песня, если соискательница — молоденькая ведьмочка. Всё при ней — фигурка, глазки, очаровательный румянец от волнения. Каждый раз так и подмывало предложить: «Мисс! Не говорите ничего. Просто пройдитесь туда-сюда. Можно даже два раза. И идите отсюда с миром!». Так нет же, открывала она рот, и… вместо эстетического удовольствия я неизменно получал профессиональный дискомфорт.
Нет, я никогда не имел ничего против молодых дарований. Слава Аристотелю и Парацельсу, не перевелись ещё среди нас таланты. Что же касается представительниц прекрасного пола, так я всегда относился и буду относиться к ним очень даже положительно, правда, в другое время и в другом месте. Безусловно, истории известны гениальные женщины-учёные. Но это лишь исключения, которые подтверждают правило.
Увязая в гиблой административной трясине, я в ночных кошмарах видел протухшие ингредиенты и покрытые пылью котлы в своей лаборатории.
Услышав от Мозгоклюя в очередной раз его излюбленное «всё к лучшему», я в сердцах пригрозил ему вечной ссылкой под окклюменцию, где он смог бы в полной мере осознать, что в этом мире к лучшему, а что — нет.
Я злился, срывался на коллегах, пугал своим мрачным видом молодых адъюнктов, отравляя им существование придирками к каждой не понравившейся мне в их работах закорючке, и вынашивал планы побега.
Люциус, имевший богатый опыт членства в различных советах и общественных организациях, стоически делил со мной моральные тяготы свалившихся на меня испытаний. Проще выражаясь, он распивал со мной горькую чашу моих страданий, разбавляя её содержимое запасами своих винных погребов и философскими изысканиями.
После всем известных событий Малфою в очередной раз удалось обменять часть фамильного состояния на официальную индульгенцию Министерства Магии, но с оговоркой — он оставался под постоянным надзором мракоборцев, главой которых предсказуемо стал Гарри Поттер. Эта оговорка доставляла Люциусу ощутимые неудобства — к нему в любое время без предупреждения могли нагрянуть с контрольной проверкой, но он предпочёл синицу в руках и безропотно удалился от всех дел в своё поместье. С тех пор он коротал дни в окружении семьи, собак и павлинов, размышлял о смысле бытия и радовался моим нечастым визитам. Был ли он искренен? Не знаю. Был ли он мне другом? Не уверен. Понятия «Малфой», «искренность» и«дружба» в принципе несовместимы. Мы знаем друг о друге столько, что хватило бы в равной мере и на крепкую дружбу и на непримиримую вражду. Одно могу сказать точно: он был доволен тем, что отделался малым, и искушать судьбу в очередной раз никакого желания не имел. Люциус частенько любил повторять, что неожиданное стечение обстоятельств может в корне всё изменить, и я думаю, его теперешнюю жизнь можно охарактеризовать, как пассивное ожидание этих самых обстоятельств.
Как ни странно, но с ним мне было комфортно. Зачастую мы понимали друг друга без слов, а говорить могли на любые темы, стараясь, правда, не вспоминать о прошлом, придерживаясь известного принципа «об ушедших либо хорошо, либо ничего».
В общем, когда унылое болото в очередной раз засасывало меня по самые уши, я принимал волевое решение, что мне просто жизненно необходимо развеяться, и наведывался в Малфой-мэнор.
Нарцисса, как истинная леди, с обворожительно-неискренней улыбкой принимала традиционную корзинку с её любимыми парфюмерно-косметическими снадобьями моего изготовления и снисходительно удалялась в свои покои.
Усевшись в старинное кресло перед камином, украшенном флорентийской мозаикой, я заводил шарманку: «Весь мир настроен против меня!», вопрошая в пространство: «Зачем это мне?!», «Почему нельзя оставить меня в покое?!», «Почему именно сейчас?!».
Флегматично слушая мои стенания по поводу бумажной могилы, в которую вгоняют меня любимого — лучшего зельевара современности, Люциус периодически навешивал на бледное лицо сочувствующую гримасу, разливал коньяк полувековой выдержки в фамильный хрусталь, манерно вздыхал и изрекал что-нибудь философское, по смыслу выражаемое двумя словами:
— Ибо нефиг!
В принципе, я был с ним согласен.
Мой Мозгоклюй эти визиты категорически не одобрял, занудствовал о скрытом алкоголизме, но протестовать в полную силу не решался. Кому, как не ему, знать, что, когда меня доводили до точки кипения, никакие обоснования для неадекватных поступков мне не требовались.
Нет, я никогда не имел ничего против молодых дарований. Слава Аристотелю и Парацельсу, не перевелись ещё среди нас таланты. Что же касается представительниц прекрасного пола, так я всегда относился и буду относиться к ним очень даже положительно, правда, в другое время и в другом месте. Безусловно, истории известны гениальные женщины-учёные. Но это лишь исключения, которые подтверждают правило.
Увязая в гиблой административной трясине, я в ночных кошмарах видел протухшие ингредиенты и покрытые пылью котлы в своей лаборатории.
Услышав от Мозгоклюя в очередной раз его излюбленное «всё к лучшему», я в сердцах пригрозил ему вечной ссылкой под окклюменцию, где он смог бы в полной мере осознать, что в этом мире к лучшему, а что — нет.
Я злился, срывался на коллегах, пугал своим мрачным видом молодых адъюнктов, отравляя им существование придирками к каждой не понравившейся мне в их работах закорючке, и вынашивал планы побега.
Глава вторая
Как утверждал один из семи мудрецов Древней Греции: «Для того чтобы жить долго, приобрети для себя старого вина и старого друга». Я определённо буду долгожителем, потому что мне, как ни странно, повезло. И то, и другое я обрёл в одном лице — в Люциусе Малфое.Люциус, имевший богатый опыт членства в различных советах и общественных организациях, стоически делил со мной моральные тяготы свалившихся на меня испытаний. Проще выражаясь, он распивал со мной горькую чашу моих страданий, разбавляя её содержимое запасами своих винных погребов и философскими изысканиями.
После всем известных событий Малфою в очередной раз удалось обменять часть фамильного состояния на официальную индульгенцию Министерства Магии, но с оговоркой — он оставался под постоянным надзором мракоборцев, главой которых предсказуемо стал Гарри Поттер. Эта оговорка доставляла Люциусу ощутимые неудобства — к нему в любое время без предупреждения могли нагрянуть с контрольной проверкой, но он предпочёл синицу в руках и безропотно удалился от всех дел в своё поместье. С тех пор он коротал дни в окружении семьи, собак и павлинов, размышлял о смысле бытия и радовался моим нечастым визитам. Был ли он искренен? Не знаю. Был ли он мне другом? Не уверен. Понятия «Малфой», «искренность» и«дружба» в принципе несовместимы. Мы знаем друг о друге столько, что хватило бы в равной мере и на крепкую дружбу и на непримиримую вражду. Одно могу сказать точно: он был доволен тем, что отделался малым, и искушать судьбу в очередной раз никакого желания не имел. Люциус частенько любил повторять, что неожиданное стечение обстоятельств может в корне всё изменить, и я думаю, его теперешнюю жизнь можно охарактеризовать, как пассивное ожидание этих самых обстоятельств.
Как ни странно, но с ним мне было комфортно. Зачастую мы понимали друг друга без слов, а говорить могли на любые темы, стараясь, правда, не вспоминать о прошлом, придерживаясь известного принципа «об ушедших либо хорошо, либо ничего».
В общем, когда унылое болото в очередной раз засасывало меня по самые уши, я принимал волевое решение, что мне просто жизненно необходимо развеяться, и наведывался в Малфой-мэнор.
Нарцисса, как истинная леди, с обворожительно-неискренней улыбкой принимала традиционную корзинку с её любимыми парфюмерно-косметическими снадобьями моего изготовления и снисходительно удалялась в свои покои.
Усевшись в старинное кресло перед камином, украшенном флорентийской мозаикой, я заводил шарманку: «Весь мир настроен против меня!», вопрошая в пространство: «Зачем это мне?!», «Почему нельзя оставить меня в покое?!», «Почему именно сейчас?!».
Флегматично слушая мои стенания по поводу бумажной могилы, в которую вгоняют меня любимого — лучшего зельевара современности, Люциус периодически навешивал на бледное лицо сочувствующую гримасу, разливал коньяк полувековой выдержки в фамильный хрусталь, манерно вздыхал и изрекал что-нибудь философское, по смыслу выражаемое двумя словами:
— Ибо нефиг!
В принципе, я был с ним согласен.
Мой Мозгоклюй эти визиты категорически не одобрял, занудствовал о скрытом алкоголизме, но протестовать в полную силу не решался. Кому, как не ему, знать, что, когда меня доводили до точки кипения, никакие обоснования для неадекватных поступков мне не требовались.
Страница 2 из 23
