Эстрагон

Но в этот раз, когда я спускаюсь, в одном из кресел сидит в странной кривой позе Луна Лавгуд. Раньше я с ней совсем не общалась, как, впрочем, и большинство студентов нашего факультета, но после Отряда Дамблдора почему-то стала относиться к ней иначе. Не такая уж она и полоумная. Но сидеть здесь с ней мне все равно не хочется: я-то искала одиночества, а не компании. Я разворачиваюсь, чтобы уйти обратно в спальню, но Луна окликает меня.

— Чо, останься, пожалуйста.

Теперь, пожалуй, уходить будет невежливо, и я сажусь в соседнее кресло. Луна смотрит на меня, долго смотрит, и взгляд у нее при этом непривычный, не мечтательный, а внимательный, цепкий, любопытный. Насмотревшись, она кивает каким-то своим мыслям, меняет позу, удовлетворенно вздыхает и начинает говорить, уставившись в потолок.

— Иногда бывает так, что нас грызет какая-нибудь тварь. Бывает даже так, что это такая тварь, которую мы знаем по имени и умеем с ней бороться, но первым делом, присосавшись к жертве, тварь затуманивает ей разум, чтобы та не смогла вспомнить о ней, узнать ее и изгнать. Хуже, впрочем, когда на самом деле не знаешь, что тебя грызет, ведь вспомнить всегда возможно, а вот вспомнить то, чего не знаешь… тоже возможно, но умеют не все, — Луна перестает сверлить взглядом потолок и смотрит прямо на меня. — То, что летает вокруг твоей головы, — это не мозгошмыги, Чо. Это куда как хуже, и я не знаю, как их отпугнуть. Зато ты сама это знаешь. Тебе бы подумать хорошенько. Ты ведь из Рейвенкло.

Я сижу оглушенная, ошарашенная и злая на себя, думаю: хороша, голубушка. Уж как тебя бабушка натаскивала, уж как учила, а ты встретила Ту, Которая Видит Духов, жила с ней в одной башне и не узнала. Только и смогла понять за эти годы, что «не такая уж полоумная». Фу, позорище. Но думать сейчас, конечно, надо не об этом, а о том, как следует вести себя, когда говоришь с Той, Которая Видит Духов, и вот тут я не подведу ни бабушку, ни себя, я помню ее уроки.

— Я не поняла тебя, но запомнила твои слова, — говорю я, и это чистая правда. — Все ли ты сказала мне?

— Я сказала все, что дозволено, — отвечает Луна, и хотя я знала эту формулировку и должна бы была ожидать такого ответа, я все равно радуюсь и ужасаюсь ему. Потому что по мере того, как я понимаю, что слова Луны — не пустой треп, я осознаю, что она сказала мне нечто очень плохое. Она сказала, что некая тварь прицепилась ко мне, и я знаю, как от нее избавиться, но не помню об этом. И как же мне вспомнить? Как я могу подумать об этом как следует, когда разум мой «затуманен», если верить Луне?

— И знаешь что еще? — к Луне уже вернулся ее обычный нездешний рассеянный вид, но я ловлю каждое ее слово. — Ты бы попробовала полынь, что ли. Она всех отгоняет, даже русалок. Честно, — и вот поди пойми, помощь это или издевательство. Да ни один дух полынью не изгонишь, разве что вот тех самых русалок. — Впрочем, если у тебя полыни нет, сойдет и эстрагон, они же родственники.

Луна снова смотрит на меня в упор, и на дне ее пустых глаз я вижу потустороннюю искорку. Неужели она нашла способ обойти те ограничения, которые положены Тем, Кто Видит Духов? Вот так вот просто, как будто болтая ерунду, выдавать то, что выдавать не положено? Ох, как хочется в это верить! Но даже если это не так, что я теряю? Все равно ведь нужно сообразить, что происходит.

На следующий день я прихожу в Выручай-Комнату с мешочком трав. Эстрагон не используется в нашем курсе Зельеварения, но у меня он действительно есть — неужели Луна это знала? Я сажусь и пытаюсь думать о том, что меня грызет, но не понимаю даже, с чего начать. Что я знаю об этом? Оно опасно, оно мне известно, оно, должно быть, влияет на мои сны, поскольку именно они меня и мучают. С этим можно бороться, и я знаю, как. Осталось лишь вспомнить. Но что вспоминать? Курс ЗОТИ в Хогвартсе? Бабушкины уроки? Вообще что-нибудь личное? И зачем, Мерлина ради, мне эстрагон? Поджечь его, что ли? Или пожевать? Я утыкаюсь в него носом — для начала — и вспоминаю почти сразу. В тот день эстрагоном приправляли мясо, было вкусно и страшновато, а бабушка рассказывала мне древние сказки, которые казались развлечениями, а были уроками. Она учила меня восточной магии. Считала, даже если мы приехали в Британию, мы не должны забыть то, что знали, и учила меня, а я старательно запоминала. Как я могла такое забыть? Как я могла не понять сразу?

На Пасхальные каникулы я еду к бабушке и с порога выкладываю ей главное.

— Бабушка, ко мне приходит за обещанным мертвец.

— Что ж ты ему обещала, Чо, внученька? — голос ее беззаботен и насмешлив, но взгляд печален.

— Себя, бабушка.

— Ну что же ты так, — укоряет она меня, будто я варенье из кладовки утащила. — Есть ли у тебя еще время?

— До июня, до конца учебы.

— Значит, придется делать все сейчас.

До конца каникул я не прикасаюсь к домашнему заданию. Просто не успеваю.