Фандом: Fullmetal Alchemist. Йонте безучастно смотрит в темноту и сквозь лихорадочный зябкий сон глядит, как сквозь пальцы безвозвратно утекает омертвевшая, иссеченная, истекшая кровью потерянная юность.
Добавить в моё избранное
9 мин, 54 сек 6530
Падала земля,
С неба падала земля,
Разрывая крик в небе…
Падла ты, война!
Плавилась броня,
Захлебнулся автомат,
Заглянул в глаза ты смерти,
Гвардии сержант.
Война ломает Йонте.
Не прогибает под себя, не преобразовывает, замкнув цепочку бесконечных перерождений, в иное, совершенно иной природы существо, — именно ломает: так, как ветер ломает гордые, подпирающие небо молодые и невозможно хрупкие сосны, заставляя их падать на колени и целовать усыпанную крошевом разбившихся мёртвых листьев иссеченную плугами землю.
Их ещё вчера было двадцать восемь в отряде. Двад-цать во-семь. Красивое, аккуратное число. Семь — на четыре, четырнадцать — на два. Один — на двадцать восемь. Один есть всё, и всё едино.
А уже сегодня… сегодня.
Нет этого «едино». Наверное, и не было никогда.
После огневой атаки восьмерых относят за санитарные палатки, беленькими бумажными корабликами взрезавшими бьющийся в каменных тисках фундамента подземный океан песка, и укрывают рваным брезентом. Йонте успевает увидеть одного, Мари, и тут же жмурится, лишь бы не видеть сквозь обожжённые веки это страшное, почти разодранное на костяно-кровавое крошево то, что лишь вчера было молодым крепким парнем, от которого остались только чудом уцелевшие рыжие, умирающим огоньком разрушенного очага метнувшиеся под тенью грубой казённой ткани пряди волос. Багровая, как диковинные, не виданные никем прежде камни, соскользнувшие с разорванной нити бус, кровь капает на песок.
Алые рубины чернеют, и сквозь песок проступают причудливые схемы забытых в веках заклинаний, оживших под грохотом артиллерии и мерным строевым шагом истоптанных солдатских сапог.
В ушах звенит отрывистая и частая очередь хриплых, с хрустом выдирающихся из пересохшей глотки команд.
— Гиц!
— Здесь.
— Деллано!
— Здесь.
— Хатти!
— Погиб.
— Донче!
— Ранен.
— Йонте!
— Здесь.
— Марсель!
— Застрелен.
— Орбек!
— Убит.
— Рубельс!
— Жив. Пока жив, командир.
— Мол-лчать!
— Здесь, мейстер Эйзе Хайден…
В обозлённых, красных от песка и зноя, выгоревших глазах мейстера Хайдена — настолько отощавшего, что пыльный, исхлестанный южным ветром мундир с капитанскими звёздочками на плечах, ещё полгода назад плотно и внушительно сидящий на гордой осанистой фигуре, беспомощно и жалко болтается на нём, как на бельевой верёвке, — блестят остатки невыплаканных слёз.
— Как стоишь, каналья! Сволочи! Птенцы желторотые!
Хайден порывисто замахивается кулаком на съёжившихся угрюмых солдат, сбившихся в немытую мятую кучу, и роняет руку. Глаза у него прежние, только их щиплет пот, проступивший кипящими каплями на лбу, подставленном под клонящееся к западу белое, мутное в пыльной дымке солнце.
— Отбой. Идёмте лизать раны.
Небо расколото на части
И горит огнём, горит огнём,
Все мы у демонов во власти —
Слишком поздно мы осознаём.
Дети, разорванные взрывами,
И нам теперь не снятся сны…
Людям не справиться с порывами
Взывать к богам, богам войны…
Мир здесь совершенно иной.
На смену сильным и опытным приходят молодые и неопытные, на смену молодым и неопытным — женщины и последние, случайно уцелевшие в отдалённых гарнизонах.
Солнечная жгучая молодость горит в пламени войны.
Ночью до рёбер прожжённая белым солнцем земля дышит тёплым паром, сплетаясь в битве с опустившимся с небес холодом ранней весенней прохлады.
Йонте лежит в палатке, безучастно смотрит в темноту и сквозь лихорадочный зябкий сон глядит, как сквозь пальцы безвозвратно утекает омертвевшая, иссеченная, истекшая кровью потерянная юность.
— Малый, — хрипло шепчет кто-то со стороны, остановив беспомощный поток неразборчивых мыслей, — дай попить.
Разум противится — глотков осталось чуть и то на самом дне фляги, а пальцы уже бессознательно лезут под ремень и отстёгивают помятую исцарапанную бутыль: какая разница, кому достанутся эти полтора глотка тёплой затхлой воды, если завтра и его, и того, кто просит, может не стать?
Неизвестный сосед, кое-как приподнявшись на локте, не благодаря, торопливо откручивает пробку — в слабом отсвете зябкой ночи тонкие пальцы белеют на чёрном, почти неразличимом в сумраке блестящем горлышке, — подносит флягу ко рту, смачивает пересохшие губы, жадно отпивает глоток, другой, облегчённо выдыхает.
— Спасибо.
Йонте оборачивается: сосед, выпроставшись из-под сползшего на пояс маскхалата, заменившего одеяло, неловко суёт флягу ему в ладони, а на его бледном некрасивом лице расцветает слабая улыбка, совершенно преображающая асимметричные жёсткие черты и сгоняющая тень с мокрого лба с прилипшими выбившимися волосами.
С неба падала земля,
Разрывая крик в небе…
Падла ты, война!
Плавилась броня,
Захлебнулся автомат,
Заглянул в глаза ты смерти,
Гвардии сержант.
Война ломает Йонте.
Не прогибает под себя, не преобразовывает, замкнув цепочку бесконечных перерождений, в иное, совершенно иной природы существо, — именно ломает: так, как ветер ломает гордые, подпирающие небо молодые и невозможно хрупкие сосны, заставляя их падать на колени и целовать усыпанную крошевом разбившихся мёртвых листьев иссеченную плугами землю.
Их ещё вчера было двадцать восемь в отряде. Двад-цать во-семь. Красивое, аккуратное число. Семь — на четыре, четырнадцать — на два. Один — на двадцать восемь. Один есть всё, и всё едино.
А уже сегодня… сегодня.
Нет этого «едино». Наверное, и не было никогда.
После огневой атаки восьмерых относят за санитарные палатки, беленькими бумажными корабликами взрезавшими бьющийся в каменных тисках фундамента подземный океан песка, и укрывают рваным брезентом. Йонте успевает увидеть одного, Мари, и тут же жмурится, лишь бы не видеть сквозь обожжённые веки это страшное, почти разодранное на костяно-кровавое крошево то, что лишь вчера было молодым крепким парнем, от которого остались только чудом уцелевшие рыжие, умирающим огоньком разрушенного очага метнувшиеся под тенью грубой казённой ткани пряди волос. Багровая, как диковинные, не виданные никем прежде камни, соскользнувшие с разорванной нити бус, кровь капает на песок.
Алые рубины чернеют, и сквозь песок проступают причудливые схемы забытых в веках заклинаний, оживших под грохотом артиллерии и мерным строевым шагом истоптанных солдатских сапог.
В ушах звенит отрывистая и частая очередь хриплых, с хрустом выдирающихся из пересохшей глотки команд.
— Гиц!
— Здесь.
— Деллано!
— Здесь.
— Хатти!
— Погиб.
— Донче!
— Ранен.
— Йонте!
— Здесь.
— Марсель!
— Застрелен.
— Орбек!
— Убит.
— Рубельс!
— Жив. Пока жив, командир.
— Мол-лчать!
— Здесь, мейстер Эйзе Хайден…
В обозлённых, красных от песка и зноя, выгоревших глазах мейстера Хайдена — настолько отощавшего, что пыльный, исхлестанный южным ветром мундир с капитанскими звёздочками на плечах, ещё полгода назад плотно и внушительно сидящий на гордой осанистой фигуре, беспомощно и жалко болтается на нём, как на бельевой верёвке, — блестят остатки невыплаканных слёз.
— Как стоишь, каналья! Сволочи! Птенцы желторотые!
Хайден порывисто замахивается кулаком на съёжившихся угрюмых солдат, сбившихся в немытую мятую кучу, и роняет руку. Глаза у него прежние, только их щиплет пот, проступивший кипящими каплями на лбу, подставленном под клонящееся к западу белое, мутное в пыльной дымке солнце.
— Отбой. Идёмте лизать раны.
Небо расколото на части
И горит огнём, горит огнём,
Все мы у демонов во власти —
Слишком поздно мы осознаём.
Дети, разорванные взрывами,
И нам теперь не снятся сны…
Людям не справиться с порывами
Взывать к богам, богам войны…
Мир здесь совершенно иной.
На смену сильным и опытным приходят молодые и неопытные, на смену молодым и неопытным — женщины и последние, случайно уцелевшие в отдалённых гарнизонах.
Солнечная жгучая молодость горит в пламени войны.
Ночью до рёбер прожжённая белым солнцем земля дышит тёплым паром, сплетаясь в битве с опустившимся с небес холодом ранней весенней прохлады.
Йонте лежит в палатке, безучастно смотрит в темноту и сквозь лихорадочный зябкий сон глядит, как сквозь пальцы безвозвратно утекает омертвевшая, иссеченная, истекшая кровью потерянная юность.
— Малый, — хрипло шепчет кто-то со стороны, остановив беспомощный поток неразборчивых мыслей, — дай попить.
Разум противится — глотков осталось чуть и то на самом дне фляги, а пальцы уже бессознательно лезут под ремень и отстёгивают помятую исцарапанную бутыль: какая разница, кому достанутся эти полтора глотка тёплой затхлой воды, если завтра и его, и того, кто просит, может не стать?
Неизвестный сосед, кое-как приподнявшись на локте, не благодаря, торопливо откручивает пробку — в слабом отсвете зябкой ночи тонкие пальцы белеют на чёрном, почти неразличимом в сумраке блестящем горлышке, — подносит флягу ко рту, смачивает пересохшие губы, жадно отпивает глоток, другой, облегчённо выдыхает.
— Спасибо.
Йонте оборачивается: сосед, выпроставшись из-под сползшего на пояс маскхалата, заменившего одеяло, неловко суёт флягу ему в ладони, а на его бледном некрасивом лице расцветает слабая улыбка, совершенно преображающая асимметричные жёсткие черты и сгоняющая тень с мокрого лба с прилипшими выбившимися волосами.
Страница 1 из 4
