Фандом: Fullmetal Alchemist. Йонте безучастно смотрит в темноту и сквозь лихорадочный зябкий сон глядит, как сквозь пальцы безвозвратно утекает омертвевшая, иссеченная, истекшая кровью потерянная юность.
Добавить в моё избранное
9 мин, 54 сек 6531
Ключицы и плечи влажно блестят проступившими каплями пота. У него жар.
— Там ещё осталось.
В душе у молодого солдата шевелятся какие-то смешанные чувства, но, в конце концов, признательность одерживает верх: в сухости пыльного юга пересилить себя и не выпить немногий запас воды до дна — определённо не пустяки. Йонте молча забирает флягу и, помедлив, пьёт тоже. Во рту, горле и животе становится прохладно и мирно.
— За то, что мы пока живы, да? — тихо, почти беззвучно, одними губами говорит он. Солдат, накрытый маскхалатом, чуть щурит раскосые светлые глаза.
— За это, Йонте.
Йонте становится немного легче — усталый голос безымянного соседа с явственным акцентом южанина отвлекает от дурных, скручивающих всё нутро мыслей, и ему даже не хочется спрашивать, откуда он знает его имя.
— Ты из чьих? Я не видел тебя в отрядах Фариша и Бойля. Может, ты из снайперов?
— Я из отряда полковника Грана.
Полковник Гран… Гран. Точно. Те, которых за глаза давно называют армейскими собаками, а в глаза — равнодушно молчат. Те, кому наплевать на жизнь и смерть. Что свою, что чужую.
Не-люди.
Иные.
— Мне уже всё равно. — Мысли незаметно превращаются в бесцветные слова.
— Война всех уравняет. Кто-то выживет, а кто-то нет. Такой у неё закон.
Сосед зябко ёжится и натягивает на голые плечи маскхалат. Опять слабо улыбается.
— Я Зольф.
А через несколько дней они снова попадаются друг другу на глаза — после бомбёжки, за ужином.
Алхимик с белыми глазами и металлическим именем сидит чуть в стороне и, не особенно сожалея об остывающей в огромном котле картошке, изучает подвёрнутую щиколотку, затекшую багровым кровоподтёком под ссадиной.
— Навернулся, как идиотина, пока выбирался, — беспечно сообщает он оказавшемуся вблизи Фокке. — Хорошо, что не шею сломал.
Йонте хлебает пустой бульон и старается поскорее забыть о беспомощно загребшей скрюченными пальцами воздух исцарапанной руке, торчащей из-под обломков; шрам, взрезавший мякоть посиневшей ладони, набух тёмным и словно с укором сообщает, что ныне, пятнадцатого мая тысяча девятьсот восьмого года, под обломками нашёл свой конец Хольге Лайвсар, его ровесник, сокурсник, боевой товарищ, сумевший чудом выкарабкаться из-под обстрелов и не увернувшийся от падения сокрушённых надежд, превратившихся в камень и щебень. А ведь ещё вчера сидел здесь же, шутил, отмахивался, как и все прочие: «Да разве я помру?»
Соскользнула шелуха призрачного будущего, рассыпался хрупким пеплом камень, не дожила молодая листва до рассвета.
— Тот солдат, который был под завалами, — нервно и сухо, словно читая протокол, говорит длинный, скучно аккуратный Фокке, рассеянно кусая сухую травинку и ловко перемещая её то в один угол жёсткого безгубого рта, то в другой, и по пергаментно-сухим щекам гуляют первые тонкие морщины, — он уже был? …
— Когда я его обнаружил — да.
— Разве ты не видел его перед взрывом?
— Нечего было лезть, куда не просили. — Алхимик равнодушно натягивает на пострадавшую ногу, кое-как обмотанную обрывком полотенца, пыльный сапог. — Всем было объявлено о бомбёжке. Разве это моя работа — таскать мальцов из огня?
В потухшем взгляде Фокке что-то коротко вспыхивает, мутное обветренное лицо на мгновение преображается, став почти жутким, и в следующую секунду он, почти не замахиваясь, звонко хлещет раненого по лицу; Зольф почти не реагирует на это, только инстинктивно прижимает ладонь к вспыхнувшей щеке.
— Я тоже алхимик, и не мне указывать тебе, но какая же ты всё-таки скотина, Кимбли!
— Фокке, — тот говорит ещё тише, — разве я отвечал за того мальчика? Что я мог сделать, по-твоему, даже если бы знал, что его ждёт семья?
— Лучше бы бог забрал тебя. — Фокке задыхается, отирает тыльной стороной ладони рот.
— А ведь не забрал, оставил жить. Значит, нужен ещё.
Длинный тяжело вздыхает и, отойдя, возвращается с тарелкой.
— На, поешь. С тобой трудно разговаривать.
— С языка снял, — Зольф вдыхает аромат остывающего картофеля, блаженно и грустно жмурится, вслед за скинутым мундиром сбросив под ноги чешую виденных смертей; в бледном лице тенью проступает забытая, давно ушедшая свежая юная красота. — А дома, наверное, лук зеленеет…
Йонте не слушает — он задумчиво смотрит на камень, не осознавая ни собственных мыслей, ни текущего около него времени. В его тени робко разворачивается, пробившись из песка и глины, выросший на пропитанной кровью и палом земле хрупкий прозрачный росток.
Завтра его, наверное, придавит к земле, оборвав ещё не начатую толком жизнь, солдатский башмак, или сожжёт солнце, или сломают хребет косой смерти.
Стебелёк растёт.
Йонте не любит белый цвет.
— Там ещё осталось.
В душе у молодого солдата шевелятся какие-то смешанные чувства, но, в конце концов, признательность одерживает верх: в сухости пыльного юга пересилить себя и не выпить немногий запас воды до дна — определённо не пустяки. Йонте молча забирает флягу и, помедлив, пьёт тоже. Во рту, горле и животе становится прохладно и мирно.
— За то, что мы пока живы, да? — тихо, почти беззвучно, одними губами говорит он. Солдат, накрытый маскхалатом, чуть щурит раскосые светлые глаза.
— За это, Йонте.
Йонте становится немного легче — усталый голос безымянного соседа с явственным акцентом южанина отвлекает от дурных, скручивающих всё нутро мыслей, и ему даже не хочется спрашивать, откуда он знает его имя.
— Ты из чьих? Я не видел тебя в отрядах Фариша и Бойля. Может, ты из снайперов?
— Я из отряда полковника Грана.
Полковник Гран… Гран. Точно. Те, которых за глаза давно называют армейскими собаками, а в глаза — равнодушно молчат. Те, кому наплевать на жизнь и смерть. Что свою, что чужую.
Не-люди.
Иные.
— Мне уже всё равно. — Мысли незаметно превращаются в бесцветные слова.
— Война всех уравняет. Кто-то выживет, а кто-то нет. Такой у неё закон.
Сосед зябко ёжится и натягивает на голые плечи маскхалат. Опять слабо улыбается.
— Я Зольф.
А через несколько дней они снова попадаются друг другу на глаза — после бомбёжки, за ужином.
Алхимик с белыми глазами и металлическим именем сидит чуть в стороне и, не особенно сожалея об остывающей в огромном котле картошке, изучает подвёрнутую щиколотку, затекшую багровым кровоподтёком под ссадиной.
— Навернулся, как идиотина, пока выбирался, — беспечно сообщает он оказавшемуся вблизи Фокке. — Хорошо, что не шею сломал.
Йонте хлебает пустой бульон и старается поскорее забыть о беспомощно загребшей скрюченными пальцами воздух исцарапанной руке, торчащей из-под обломков; шрам, взрезавший мякоть посиневшей ладони, набух тёмным и словно с укором сообщает, что ныне, пятнадцатого мая тысяча девятьсот восьмого года, под обломками нашёл свой конец Хольге Лайвсар, его ровесник, сокурсник, боевой товарищ, сумевший чудом выкарабкаться из-под обстрелов и не увернувшийся от падения сокрушённых надежд, превратившихся в камень и щебень. А ведь ещё вчера сидел здесь же, шутил, отмахивался, как и все прочие: «Да разве я помру?»
Соскользнула шелуха призрачного будущего, рассыпался хрупким пеплом камень, не дожила молодая листва до рассвета.
— Тот солдат, который был под завалами, — нервно и сухо, словно читая протокол, говорит длинный, скучно аккуратный Фокке, рассеянно кусая сухую травинку и ловко перемещая её то в один угол жёсткого безгубого рта, то в другой, и по пергаментно-сухим щекам гуляют первые тонкие морщины, — он уже был? …
— Когда я его обнаружил — да.
— Разве ты не видел его перед взрывом?
— Нечего было лезть, куда не просили. — Алхимик равнодушно натягивает на пострадавшую ногу, кое-как обмотанную обрывком полотенца, пыльный сапог. — Всем было объявлено о бомбёжке. Разве это моя работа — таскать мальцов из огня?
В потухшем взгляде Фокке что-то коротко вспыхивает, мутное обветренное лицо на мгновение преображается, став почти жутким, и в следующую секунду он, почти не замахиваясь, звонко хлещет раненого по лицу; Зольф почти не реагирует на это, только инстинктивно прижимает ладонь к вспыхнувшей щеке.
— Я тоже алхимик, и не мне указывать тебе, но какая же ты всё-таки скотина, Кимбли!
— Фокке, — тот говорит ещё тише, — разве я отвечал за того мальчика? Что я мог сделать, по-твоему, даже если бы знал, что его ждёт семья?
— Лучше бы бог забрал тебя. — Фокке задыхается, отирает тыльной стороной ладони рот.
— А ведь не забрал, оставил жить. Значит, нужен ещё.
Длинный тяжело вздыхает и, отойдя, возвращается с тарелкой.
— На, поешь. С тобой трудно разговаривать.
— С языка снял, — Зольф вдыхает аромат остывающего картофеля, блаженно и грустно жмурится, вслед за скинутым мундиром сбросив под ноги чешую виденных смертей; в бледном лице тенью проступает забытая, давно ушедшая свежая юная красота. — А дома, наверное, лук зеленеет…
Йонте не слушает — он задумчиво смотрит на камень, не осознавая ни собственных мыслей, ни текущего около него времени. В его тени робко разворачивается, пробившись из песка и глины, выросший на пропитанной кровью и палом земле хрупкий прозрачный росток.
Завтра его, наверное, придавит к земле, оборвав ещё не начатую толком жизнь, солдатский башмак, или сожжёт солнце, или сломают хребет косой смерти.
Стебелёк растёт.
Йонте не любит белый цвет.
Страница 2 из 4
