Фандом: Fullmetal Alchemist. Йонте безучастно смотрит в темноту и сквозь лихорадочный зябкий сон глядит, как сквозь пальцы безвозвратно утекает омертвевшая, иссеченная, истекшая кровью потерянная юность.
Добавить в моё избранное
9 мин, 54 сек 6532
На белом слишком ярко выделяется кровь, грязь, даже следы от пороха, если об рубашку вытереть пальцы, которые покалывает серой матовой крошкой.
Белый — цвет выжженной земли, сгоревшей на солнце травы, оттенок выцветших, полуослепших захолодевших глаз.
Но отчего-то ему становится спокойнее, когда он лежит у костра и разглядывает сгорающую белую смолу.
У алхимика с металлическим именем — глаза цвета расплавленной на костре смолы. У южанина с белыми глазами в совести чётко записана какая-то не подчиняющаяся постороннему взгляду логика. Иногда он сипло, совершенно не мелодично поёт тягучие, на забытый аэружский манер, бессловные тихие колыбельные. Другие алхимики его боятся.
А сержант Йонте Иллен не боится, потому что не знает, чего ему следует бояться.
— Чего тебе ещё? — лениво и недовольно бросает алхимик, рассеянно, не без блаженства подставляя лицо под пламенеющее алым огнём закатное солнце. — Не боишься заразиться?
Солдат садится неподалёку, достаёт сигареты, осторожно закуривает.
— Будете?
— Нет, я хочу пожить здоровым. — Алхимик отвлечённо отмахивается и встаёт, расправляя угловатые плечи. — Ты — как хочешь. Вдруг выживешь и загнёшься от кашля?
Мне всё равно, опять привычно думает Йонте и выдыхает из лёгких складывающиеся в хрупкие невесомые буквы дым.
Йонте научился отключать самого себя от всего, что окружает его сейчас, и по-настоящему осознаёт это преимущество, когда видит корчащихся, стонущих во сне сотоварищей.
Потому что, наверное, иногда это стоит того.
Небо светится нежными закатными лучами.
Алые горячие рубины рассыпаются на песке разорванными бусами обрывающейся жизни.
Йонте падает на землю, слыша, как пули с хрустом прошивают его полную дыхания грудь, и чувствует во рту горечь подступающего забвения.
А потом неожиданно видит бездонное небо над головой, слышит шум осиновой листвы, слышит чьё-то далёкое пение — очень похожее на те нехитрые мотивы, которые перед отбоем тихо, мало обращая внимание на окрики старшины, когда-то напевал Мари. Бесконечная песня перекрывает отдаляющиеся куда-то в бездну отзвуки выстрелов и криков.
Под небом расстилается поле. Зелёное, спеющее под летним солнцем, в котором растут растрёпанные маки и звёздами разбежавшиеся под босыми ногами яркие васильки. То поле, которое было до этого — бесплодного, залитого кровью.
«А дома, наверное, лук зеленеет», — вспоминается ему.
Боль отступает, а ладони вспоминают влажную скользкую хрупкость сорванных перьев пахучего сочного лука.
Может, это и не тот путь, которым Йонте Иллен, двадцати двух лет от роду, хотел бы пойти и добровольно бы согласился на это; может быть, если б не было войны, он бы увидел ещё не один солнечный год, не упал бы на песок молодым, встретив грудью свинцовый дождь.
Перед глазами распахивается прозрачное, нежно светящееся чистое небо.
Йонте тихо улыбается.
Всё хорошо, слышишь?
Всё хорошо.
На войне, как на войне:
Патроны, водка, махорка в цене.
А на войне нелегкий труд:
А сам стреляй, а то убьют.
… А на войне, не ровен час,
А может, мы, а может, нас…
— Смотрите, пёс! — Стриженый Гольтерс, смеясь, валится на грязный песок, задирая ноги — подвёрнутые широкие штанины сползают на колени, выбившись из голенищ пыльных сапог — и треплет невесть откуда забредшую пушистую пятнистую собаку по мягкому затылку и между стоячих домиками ушей. Собака радостно хлопает хвостом по земле, поднимая облачка пыли, и порывается мокро и веско лизнуть его в ухо.
Солдаты гогочут и показывают на него пальцами.
— Блох не подцепи, Голь, а то в палатку не пустим!
— Поцелуй ещё её!
— Собак не видел, что ли?
— Тоже мне, сельский мальчик!
Мейстер Хайден, что развалисто бродит неподалёку, заложив пальцы за широкий кожаный пояс и орлиным ревнивым оком приглядывая за вверенными молодыми бойцами, только передёргивает плечами.
— Вам всё хаханьки, а, может, у нас это последний мирный день, — старается напустить на себя серьёзность вихлястый, с выцветшими белыми, как невесомый пух, бакенбардами Шмит.
— Не-а, не последний, Шмитте. Вот выдумал. — Неуклюжий, совершенно не солдатского с виду склада Гольтерс широко и простодушно улыбается, светя ямочками на щеках и щербиной в крепких белых зубах, и жмурит раскосые маленькие глаза. — Я не умру. Меня дома, на ферме, родители и братья ждут. Нам ещё пахать.
Командир качает головой и облегчённо вздыхает: пусть ребята, неловко втиснутые в неуклюжую и душную форму, беспечно треплют за уши случайно забредших на позавчерашнее поле боя бесхозных дворовых собак и шутят, вспоминая о не законченных дома делах. Кто знает, какой срок им отмерило небо.
Белый — цвет выжженной земли, сгоревшей на солнце травы, оттенок выцветших, полуослепших захолодевших глаз.
Но отчего-то ему становится спокойнее, когда он лежит у костра и разглядывает сгорающую белую смолу.
У алхимика с металлическим именем — глаза цвета расплавленной на костре смолы. У южанина с белыми глазами в совести чётко записана какая-то не подчиняющаяся постороннему взгляду логика. Иногда он сипло, совершенно не мелодично поёт тягучие, на забытый аэружский манер, бессловные тихие колыбельные. Другие алхимики его боятся.
А сержант Йонте Иллен не боится, потому что не знает, чего ему следует бояться.
— Чего тебе ещё? — лениво и недовольно бросает алхимик, рассеянно, не без блаженства подставляя лицо под пламенеющее алым огнём закатное солнце. — Не боишься заразиться?
Солдат садится неподалёку, достаёт сигареты, осторожно закуривает.
— Будете?
— Нет, я хочу пожить здоровым. — Алхимик отвлечённо отмахивается и встаёт, расправляя угловатые плечи. — Ты — как хочешь. Вдруг выживешь и загнёшься от кашля?
Мне всё равно, опять привычно думает Йонте и выдыхает из лёгких складывающиеся в хрупкие невесомые буквы дым.
Йонте научился отключать самого себя от всего, что окружает его сейчас, и по-настоящему осознаёт это преимущество, когда видит корчащихся, стонущих во сне сотоварищей.
Потому что, наверное, иногда это стоит того.
Небо светится нежными закатными лучами.
Алые горячие рубины рассыпаются на песке разорванными бусами обрывающейся жизни.
Йонте падает на землю, слыша, как пули с хрустом прошивают его полную дыхания грудь, и чувствует во рту горечь подступающего забвения.
А потом неожиданно видит бездонное небо над головой, слышит шум осиновой листвы, слышит чьё-то далёкое пение — очень похожее на те нехитрые мотивы, которые перед отбоем тихо, мало обращая внимание на окрики старшины, когда-то напевал Мари. Бесконечная песня перекрывает отдаляющиеся куда-то в бездну отзвуки выстрелов и криков.
Под небом расстилается поле. Зелёное, спеющее под летним солнцем, в котором растут растрёпанные маки и звёздами разбежавшиеся под босыми ногами яркие васильки. То поле, которое было до этого — бесплодного, залитого кровью.
«А дома, наверное, лук зеленеет», — вспоминается ему.
Боль отступает, а ладони вспоминают влажную скользкую хрупкость сорванных перьев пахучего сочного лука.
Может, это и не тот путь, которым Йонте Иллен, двадцати двух лет от роду, хотел бы пойти и добровольно бы согласился на это; может быть, если б не было войны, он бы увидел ещё не один солнечный год, не упал бы на песок молодым, встретив грудью свинцовый дождь.
Перед глазами распахивается прозрачное, нежно светящееся чистое небо.
Йонте тихо улыбается.
Всё хорошо, слышишь?
Всё хорошо.
На войне, как на войне:
Патроны, водка, махорка в цене.
А на войне нелегкий труд:
А сам стреляй, а то убьют.
… А на войне, не ровен час,
А может, мы, а может, нас…
— Смотрите, пёс! — Стриженый Гольтерс, смеясь, валится на грязный песок, задирая ноги — подвёрнутые широкие штанины сползают на колени, выбившись из голенищ пыльных сапог — и треплет невесть откуда забредшую пушистую пятнистую собаку по мягкому затылку и между стоячих домиками ушей. Собака радостно хлопает хвостом по земле, поднимая облачка пыли, и порывается мокро и веско лизнуть его в ухо.
Солдаты гогочут и показывают на него пальцами.
— Блох не подцепи, Голь, а то в палатку не пустим!
— Поцелуй ещё её!
— Собак не видел, что ли?
— Тоже мне, сельский мальчик!
Мейстер Хайден, что развалисто бродит неподалёку, заложив пальцы за широкий кожаный пояс и орлиным ревнивым оком приглядывая за вверенными молодыми бойцами, только передёргивает плечами.
— Вам всё хаханьки, а, может, у нас это последний мирный день, — старается напустить на себя серьёзность вихлястый, с выцветшими белыми, как невесомый пух, бакенбардами Шмит.
— Не-а, не последний, Шмитте. Вот выдумал. — Неуклюжий, совершенно не солдатского с виду склада Гольтерс широко и простодушно улыбается, светя ямочками на щеках и щербиной в крепких белых зубах, и жмурит раскосые маленькие глаза. — Я не умру. Меня дома, на ферме, родители и братья ждут. Нам ещё пахать.
Командир качает головой и облегчённо вздыхает: пусть ребята, неловко втиснутые в неуклюжую и душную форму, беспечно треплют за уши случайно забредших на позавчерашнее поле боя бесхозных дворовых собак и шутят, вспоминая о не законченных дома делах. Кто знает, какой срок им отмерило небо.
Страница 3 из 4
