Дочки-матери

Они наивны, послушны, их воспитывают с малых лет, чтобы они подчинялись. Девочки будут подниматься с колен снова и снова, до самой смерти, будут зарабатывать на хлеб, чтобы прокормить мать, отца, детей.

Девочки способны сделать что угодно, чтобы защитить потомство. Если у девочки в борделе появляется ребенок, можно продавать ее за гроши и пускать по кругу хоть по сто раз на дню. Девочки стерпят что угодно.

Хуже, когда клиенты просят мальчиков. Не мужская профессия — это чистая правда. Под покровом тайны, в комнатах с тысячью занавесок, шепотом, вытаскивая десятки золотых в довесок, «лишь бы никто не узнал». С мальчиками тяжело.

Самые тяжелые мальчики учатся хитрить. Они долго смотрят на девочек, запоминают их повадки и понимают, что можно вытянуть из клиентов все соки. Мальчики, которые научились у девочек играть, выживать и льстить — самые страшные.

Что сказала бы рыбка, если бы ей пришлось зайти в бордель и увидеть их всех? Она сказала бы что-то про семью? Упомянула бы долг? Или теперь, когда она выносила так много волчат, на первом месте у нее честь?

Что сказала бы юная волчица, если бы она зашла в бордель и увидела меня? Что было бы в ее огромных глазах, доставшихся по наследству от матери? Глазах внимательных и цепких, как у растерянного, взволнованного хищника, который готов броситься на любой шорох в незнакомом лесу.

Санса — так ее зовут. Санса испытала бы ужас, если бы увидела меня там, где я оказался. Санса была бы в ярости. Она бы выбросила мою брошь, если бы я предложил ей. Она — само благородство, сама наивность, и, если я хочу увидеть ее улыбку, нельзя показывать ей изнанку этого мира.

Пусть увидит изнанку сама. Пусть почувствует, каким жестоким, оскалившимся может быть целый мир. Пускай затылком ощутит тревогу. Волчица переживет то, что не дано пережить рыбке. У волчицы есть зубы и мощный хребет.

Мир рушится в ее глазах. Падают одна за другой святыни. Я наблюдаю издалека за тем, как она взрослеет, и это самое прекрасное, что может быть на всем свете. Прекрасней блеска монет в свете огня, прекрасней страха в глазах измученных врагов, прекрасней тонкого надрывного смеха рыбки.

Волчица осторожно направляет лапку к огню, отдергивает, морщится, но больше не повторяет ошибок. Лишь один раз она пришла к Джоффри умолять его на коленях — поборола гордость, наступила на горло всему, во что верила. Она хотела защитить отца, мать, сестру, братьев. Она забыла о себе и сделала все, лишь бы они были живы. Будь она старше, опытней, она пришла бы к нему в спальню.

Смотреть на гордую спину, которая не согнулась, когда волчица опускалась на колени. Слышать твердый голос, который гулким эхом отлетал от стен, пока слезы катились по ее щекам. Видеть отчаянную надежду там, где недели назад была беззаботность. Мое маленькое сокровище, спрятанное надежней тайников с монетами, там, где никто не сможет найти — в моей голове.

— Лорд Бейлиш.

— Зови меня Петиром.

— Петир.

Умная, ловкая волчица. Она уже пытается играть со мной. На ее лице ни тени лжи и лицемерия. На ее лице маска вежливого участия — то, чего так не хватало рыбке в детстве. Она была слишком восторженной, слишком холодной.

Решение приходит внезапно. Десятки лет назад я подарил бы брошку. Теперь я могу подарить сотни колец, ожерелий, подвесок. Теперь я могу усыпать пол перед ней золотом, отлить для нее памятник из серебра. И я вижу, как скромно она одевается, я вижу ее прямой взгляд, лишенный всякого притворства.

Я знаю, что ей нужно.

Отец. Ей нужен наставник. Нужен человек, который поможет ей использовать природную хитрость.

Что ж, Кэт, давай поиграем в «Дочки-матери»? Я буду отцом твоего ребенка. Помнишь, я так хотел быть им? Помнишь, я все поставил на кон? Как завещал мне мой собственный отец, я пошел вслед за мечтой, и посмотри, куда теперь она привела меня, Кэт. Посмотри, я стою возле твоей дочери, и она слушает каждое мое слово. Она понимает меня так, как не смогла бы понять даже ты. Она видит, что я хочу сказать ей, даже когда мои губы плотно сжаты.

Она говорит:

— Вы знаете, моя тётя была сложным человеком, милорды, миледи.

Старики и старухи, немощные лорды Долины заглядывают ей в рот.

Она говорит:

— Тётя всегда любила лорда Бейлиша.

Правда, преподнесенная в дурном свете, может быть страшным оружием. Она разит лучше любого клинка. Фехтовать правдой куда сложнее, чем бить мечом наотмашь. После дуэли мечников остаются раны, которые можно исцелить, но раны от слов ничем не залечишь. Они проникают под кожу невидимыми лезвиями, меняют смысл наших жизней.

Она говорит:

— Тётя призналась мне, что никогда не любила лорда Аррена.

Будь в ней на каплю меньше благородства Севера, она превратилась бы в уличную актриску.