Фандом: Твин Пикс. Вторая часть случайно начавшей писаться истории про Альберта Розенфилда и Констанс Тальбот.
Добавить в моё избранное
17 мин, 16 сек 2598
— И легкие курильщика показывала… правда, только фотографии, на вскрытие как-то пока не решилась отвести. Хотя, наверно, стоит.
— Можно подумать, это когда-то кого-то останавливало…
Констанс плотнее запахнула халат и аккуратно присела на самый краешек заваленного всяким дерьмом — в смысле Исключительно-Важными-Вещами — стола. Каким бы ни было ее душевное состояние, она еще не совсем спятила, распотрошенную сигаретную заначку восстановить не проблема, главное, запомнить, сколько было штук, а вот если она случайно нарушит порядок расположения этого чрезвычайно ценного барахла… нет уж, себе дороже.
Он смотрел на нее не отрываясь, и даже в темноте — хорошо, что не стала включать лампу, подумала Констанс, почему-то казалось, что при свете было бы еще невыносимее, — даже в темноте она видела, какое усталое, почти больное у него лицо. Уверенность, что он не спал и не она его разбудила своей нелепой вылазкой за сигаретами, тем не менее, крепла. Вся ситуация теперь казалась глупой до невозможности: в комнате ее сына, в полной темноте они стоят друг напротив друга, она в застиранном домашнем халате, он и вовсе закутанный в одеяло — с одной стороны край волочится по полу, зато с другой прекрасно видны сухая, для его лет очень даже мускулистая нога и край трусов, скорее удобных, чем парадно-выходных. Дурак он с этим одеялом, Констанс нервно фыркнула, чего я там не видела. Чего я только не видела. Впрочем, он тоже. Он еще и побольше моего. Два — будем откровенны! — далеко не юных усталых одиноких человека, в половине третьего утра, в темной заваленной подростковым хламом комнате… Или его одиночество — лишь плод ее воображения? Или все-таки нет? Не спать он мог, положим, по миллиону своих причин, от мыслей о работе до приступа гастрита. Но чем объяснить, что услышав ее полуночное шебуршание он встал и притащился вслед за ней?
Он проигнорировал ее смешок, прошел на середину комнаты, она не успела подумать, что к ней, сел на край кровати, быстро, цепко и брезгливо — она даже не обиделась, самой дурно смотреть на это лежбище, и ведь не скажешь, что на этом белье спали всего две ночи, уж не коробка ли из-под пиццы там торчит, стыдливо прикрытая скомканным одеялом? вернется от папаши, убью, — очень брезгливо посмотрев, куда садится.
— Впрочем, свою голову не приставишь.
— Вот этого уж точно не надо.
Теперь он улыбнулся. Как все-таки странно среди ночи обсуждать проблему тайного курения ее сына с человеком, которого еще неделю назад она и знать не знала, который понятия не имеет, как этого сына зовут, и который сейчас вдруг кажется близким как никто другой. Но ведь так не бывает. Не начинать же в полтинник верить в сказки, в которые не верила и в шестнадцать?
— Ну так что насчет покурить?
Констанс вздрогнула. Он сидел не шевелясь на краю кровати ее ребенка, и наверно поэтому ее вдруг затопила какая-то совершенно немыслимая, не поддающаяся никакому логическому объяснению нежность и почти жалость к нему — к мужчине под шестьдесят, агенту ФБР, коллеге, эксперту, похоже, высочайшего, просто-таки заоблачного класса, до которого она даже в юные амбициозные годы не мечтала дорасти. Она посмотрела на сигареты в собственной руке, как будто видела их впервые.
— Можно, раз все равно не спим. Только не здесь.
До кухни дошли молча. Он в своем дурацком одеяле — ну до чего смешной, сил нет! — угнездился за столом, она встала возле плиты, включила вытяжку. Протянула пачку ему, он вроде мгновение поколебался, но потом решительно покачал головой.
— Буду пассивно.
Констанс прикурила, зажгла свет — маленькую лампу над плитой, чтобы видеть хоть что-то. Он поморщился от неожиданности, глаза красные и совсем замученные, и ей стало так стыдно — стыдно за всю эту нелепую ночь, за то, что поддалась, позволила ему отвезти себя домой, кормила ужином, он ел очень мало и осторожно, а потом предложила остаться ночевать, чтоб не ехать за полночь заселяться в гостиницу, в гостинице, наверно, он бы спал нормально… предложила остаться, рассчитывая на что? Или просто предложила? Так не бывает, тебе скоро пятьдесят, так не бывает, ты знаешь… Но если бы он не хотел остаться, из вежливости он бы не остался. Или она вообще ничего не понимает в людях.
— Думаю, надо нам по таблеточке, и спать, — сказала она. Он кивнул. Ну и сволочь же ты, дорогая моя, ты никак рада очевидным признакам его усталости и плохого самочувствия? Рада, если дело не в тебе?
— Что-то беспокоит? — устыдившись, Констанс решительно шагнула к нему, присела перед ним на корточки, снизу вверх заглянула в глаза, печальные, усталые и абсолютно непроницаемые.
— Все нормально, — он покачал головой. — В смысле, в переделах нормы, а норма понятие растяжимое, — добавил, усмехнувшись.
Нелепая поза, ладони над его коленями, совершенно непонятно, куда теперь их девать, ноги моментально затекли, Констанс чуть покачнулась, теряя равновесие, — и тут он неожиданно взял ее руки в свои.
— Можно подумать, это когда-то кого-то останавливало…
Констанс плотнее запахнула халат и аккуратно присела на самый краешек заваленного всяким дерьмом — в смысле Исключительно-Важными-Вещами — стола. Каким бы ни было ее душевное состояние, она еще не совсем спятила, распотрошенную сигаретную заначку восстановить не проблема, главное, запомнить, сколько было штук, а вот если она случайно нарушит порядок расположения этого чрезвычайно ценного барахла… нет уж, себе дороже.
Он смотрел на нее не отрываясь, и даже в темноте — хорошо, что не стала включать лампу, подумала Констанс, почему-то казалось, что при свете было бы еще невыносимее, — даже в темноте она видела, какое усталое, почти больное у него лицо. Уверенность, что он не спал и не она его разбудила своей нелепой вылазкой за сигаретами, тем не менее, крепла. Вся ситуация теперь казалась глупой до невозможности: в комнате ее сына, в полной темноте они стоят друг напротив друга, она в застиранном домашнем халате, он и вовсе закутанный в одеяло — с одной стороны край волочится по полу, зато с другой прекрасно видны сухая, для его лет очень даже мускулистая нога и край трусов, скорее удобных, чем парадно-выходных. Дурак он с этим одеялом, Констанс нервно фыркнула, чего я там не видела. Чего я только не видела. Впрочем, он тоже. Он еще и побольше моего. Два — будем откровенны! — далеко не юных усталых одиноких человека, в половине третьего утра, в темной заваленной подростковым хламом комнате… Или его одиночество — лишь плод ее воображения? Или все-таки нет? Не спать он мог, положим, по миллиону своих причин, от мыслей о работе до приступа гастрита. Но чем объяснить, что услышав ее полуночное шебуршание он встал и притащился вслед за ней?
Он проигнорировал ее смешок, прошел на середину комнаты, она не успела подумать, что к ней, сел на край кровати, быстро, цепко и брезгливо — она даже не обиделась, самой дурно смотреть на это лежбище, и ведь не скажешь, что на этом белье спали всего две ночи, уж не коробка ли из-под пиццы там торчит, стыдливо прикрытая скомканным одеялом? вернется от папаши, убью, — очень брезгливо посмотрев, куда садится.
— Впрочем, свою голову не приставишь.
— Вот этого уж точно не надо.
Теперь он улыбнулся. Как все-таки странно среди ночи обсуждать проблему тайного курения ее сына с человеком, которого еще неделю назад она и знать не знала, который понятия не имеет, как этого сына зовут, и который сейчас вдруг кажется близким как никто другой. Но ведь так не бывает. Не начинать же в полтинник верить в сказки, в которые не верила и в шестнадцать?
— Ну так что насчет покурить?
Констанс вздрогнула. Он сидел не шевелясь на краю кровати ее ребенка, и наверно поэтому ее вдруг затопила какая-то совершенно немыслимая, не поддающаяся никакому логическому объяснению нежность и почти жалость к нему — к мужчине под шестьдесят, агенту ФБР, коллеге, эксперту, похоже, высочайшего, просто-таки заоблачного класса, до которого она даже в юные амбициозные годы не мечтала дорасти. Она посмотрела на сигареты в собственной руке, как будто видела их впервые.
— Можно, раз все равно не спим. Только не здесь.
До кухни дошли молча. Он в своем дурацком одеяле — ну до чего смешной, сил нет! — угнездился за столом, она встала возле плиты, включила вытяжку. Протянула пачку ему, он вроде мгновение поколебался, но потом решительно покачал головой.
— Буду пассивно.
Констанс прикурила, зажгла свет — маленькую лампу над плитой, чтобы видеть хоть что-то. Он поморщился от неожиданности, глаза красные и совсем замученные, и ей стало так стыдно — стыдно за всю эту нелепую ночь, за то, что поддалась, позволила ему отвезти себя домой, кормила ужином, он ел очень мало и осторожно, а потом предложила остаться ночевать, чтоб не ехать за полночь заселяться в гостиницу, в гостинице, наверно, он бы спал нормально… предложила остаться, рассчитывая на что? Или просто предложила? Так не бывает, тебе скоро пятьдесят, так не бывает, ты знаешь… Но если бы он не хотел остаться, из вежливости он бы не остался. Или она вообще ничего не понимает в людях.
— Думаю, надо нам по таблеточке, и спать, — сказала она. Он кивнул. Ну и сволочь же ты, дорогая моя, ты никак рада очевидным признакам его усталости и плохого самочувствия? Рада, если дело не в тебе?
— Что-то беспокоит? — устыдившись, Констанс решительно шагнула к нему, присела перед ним на корточки, снизу вверх заглянула в глаза, печальные, усталые и абсолютно непроницаемые.
— Все нормально, — он покачал головой. — В смысле, в переделах нормы, а норма понятие растяжимое, — добавил, усмехнувшись.
Нелепая поза, ладони над его коленями, совершенно непонятно, куда теперь их девать, ноги моментально затекли, Констанс чуть покачнулась, теряя равновесие, — и тут он неожиданно взял ее руки в свои.
Страница 1 из 5
