Фандом: Капитан Блад. Джереми возвращается в Порт-Ройяль с молодой женой…
Добавить в моё избранное
14 мин, 36 сек 977
— За здоровье обеих молодых пар! — Волверстон наполнил рюмку и поднял ее, сидя за столом на палубе с матросами. — За Арабеллу и Питера Блад! За Мэри и Джереми Питт! Пусть Бог хранит их семьи и удача сопутствует им во всем! За счастье молодых пар!
Матросы согласно выпили, раздался звон посуды и нестройный шум голосов «За счастье! За обе семейные пары!»
… Питер Блад открыл дверь в спальню, пропуская перед собой Арабеллу, и сам вошел за ней в комнату.
— Ой… — Арабелла остановилась, прижав руки к щекам.
Вся кровать, расстеленная перед супругами ко сну, освещенная мерцающим пламенем свечи, была усыпана красными розами и лепестками. По полу от кровати к порогу тоже шла густо насыпанная дорожка из розовых лепестков и целых цветков, неровно, на скорую руку нарезанных с куста.
— Ой… — снова охнула Арабелла. Повернулась к мужу. — Как это ты… Это ты?
Блад закрыл дверь и шагнул к жене.
— Я подумал, дорогая, — слегка смущаясь, проговорил он, — что, пока кто-то празднует свадьбы и медовые месяцы, мы с тобой… тоже могли бы вспомнить… ну, как это было…
— Ой… — в третий раз произнесла Арабелла и радостно, весело, не веря своим глазам, рассмеялась.
Тогда Блад подхватил ее на руки и поцеловал в губы.
— Я докажу, что никакой Джереми не любит свою жену так, как я тебя! — счастливо прорычал он.
… Мэри, откинувшись на подушки, глядела на мерцающий в темноте огонек от свечки, усталое после тяжелой морской дороги тело наконец-то отдыхало, погрузившись в мягкие пуховые перины. И было так хорошо чувствовать под собой твердо стоящую кровать, а не качающуюся палубу…
— Милый, — сказала она, положив голову к нему на плечо, тайно и тревожно мучаясь каким-то необъяснимым стыдом и страхом, — милый, правда ли у тебя… тогда… остались шрамы? Можно мне…
— Ты хочешь взглянуть на них? — спросил Джереми, приподнявшись в постели на локте.
— Да, — тихо сказала она, облизнув пересохшие губы.
Он сел и, закинув руку назад, потянул наверх рубашку, задрал её до плеч. Она, приподнявшись и сев, наклонилась поближе, разглядывая при свечке пересекающиеся дорожки шрамов, осторожно водя по ним пальцем. Потом стала целовать их — один за другим.
… Арабелла терпеливо ждала, когда муж справится с завязками её сорочки.
Сначала Блад взял с края кровати розу и попытался вплести её ей в волосы. Это, однако, оказалось не так-то просто сделать, удерживая Арабеллу на руках. Блад чертыхнулся, и вместе несколько неуклюже они приземлились на кровать. Дальше кое-как, с её помощью, выбравшись из застежек и крючков, избавились от ее платья. Но и дальше оказались какие-то шнуровки и тесёмочки. Разобравшись с корсетом, который тоже кое-как стянули, взмокший Блад запутался в кружевных лямочках сорочки — они никак не слушались, затянулись на узел, и тогда она звонко расхохоталась и шлёпнула его ладошкой по плечу:
— Косолапый!
… — Ну что ты, что ты? — Он осторожно уложил ее на подушки. Одёрнул рубашку, улёгся рядом, обнял её.
Мэри вздохнула, поворачиваясь на бок, утыкаясь лицом в тёплое полотно его рубашки. Он тронул губами ее висок, тихо покачивая, обнимая, поглаживая ее руки, плечи.
Ему хотелось защищать её. Ото всего. От чего бы то ни было. Всегда. И это чувство, в котором сплелась и вся его спокойная твердость, и смутная тревога за нее, было удивительное чувство, о котором нельзя было никому рассказать, ни с кем поделиться — даже с Бладом, и уж точно не имело ничего общего с теми шуточками про женщин, которые были приняты в пиратской, да и вообще в моряцкой среде. Честная девушка из небогатой семьи — кто он? что он? — что приняла, как он сказал Бладу, его прошлое, для которой те шрамы, полученные им на каторге, были важнее всего, что было у него на совести, что было у него на руках за годы грабительской жизни… хотя про наши злодеяния больше рассказывали, чем все это происходило в действительности, но все равно… А те шрамы на душе, которые остались после того, о чем он не любил вспоминать… Кто их залечит? Но она знала и про них… Да, его — и всех ребят — вынудило тогда на эту деятельность пережитое на плантации. Ну, и еще жажда приключений по юности лет, и интерес к навигации…
Его смутно трогала её жалость к нему — к нему, когда он был на каторге — когда он, может быть, был чуточку лучше, чем теперь.
Откуда ему, казалось бы, знать об этом? — но ведь знал же, что она внутри нее, эта жалость — певучими струнами по всему телу… Он чувствовал ее, она передавалась ему, переливалась в него…
Я никогда тебя не оставлю.
… Утро было ветреным, свежим, над палубой гулял легкий бриз, корабль стоял под парусами, словно приглашая плыть — куда пожелаешь, навстречу новой жизни и приключениям.
Мэри ступила на палубу, с улыбкой оглянулась на Джереми через плечо, из-под края приподнятой белой шляпки…
Матросы согласно выпили, раздался звон посуды и нестройный шум голосов «За счастье! За обе семейные пары!»
… Питер Блад открыл дверь в спальню, пропуская перед собой Арабеллу, и сам вошел за ней в комнату.
— Ой… — Арабелла остановилась, прижав руки к щекам.
Вся кровать, расстеленная перед супругами ко сну, освещенная мерцающим пламенем свечи, была усыпана красными розами и лепестками. По полу от кровати к порогу тоже шла густо насыпанная дорожка из розовых лепестков и целых цветков, неровно, на скорую руку нарезанных с куста.
— Ой… — снова охнула Арабелла. Повернулась к мужу. — Как это ты… Это ты?
Блад закрыл дверь и шагнул к жене.
— Я подумал, дорогая, — слегка смущаясь, проговорил он, — что, пока кто-то празднует свадьбы и медовые месяцы, мы с тобой… тоже могли бы вспомнить… ну, как это было…
— Ой… — в третий раз произнесла Арабелла и радостно, весело, не веря своим глазам, рассмеялась.
Тогда Блад подхватил ее на руки и поцеловал в губы.
— Я докажу, что никакой Джереми не любит свою жену так, как я тебя! — счастливо прорычал он.
… Мэри, откинувшись на подушки, глядела на мерцающий в темноте огонек от свечки, усталое после тяжелой морской дороги тело наконец-то отдыхало, погрузившись в мягкие пуховые перины. И было так хорошо чувствовать под собой твердо стоящую кровать, а не качающуюся палубу…
— Милый, — сказала она, положив голову к нему на плечо, тайно и тревожно мучаясь каким-то необъяснимым стыдом и страхом, — милый, правда ли у тебя… тогда… остались шрамы? Можно мне…
— Ты хочешь взглянуть на них? — спросил Джереми, приподнявшись в постели на локте.
— Да, — тихо сказала она, облизнув пересохшие губы.
Он сел и, закинув руку назад, потянул наверх рубашку, задрал её до плеч. Она, приподнявшись и сев, наклонилась поближе, разглядывая при свечке пересекающиеся дорожки шрамов, осторожно водя по ним пальцем. Потом стала целовать их — один за другим.
… Арабелла терпеливо ждала, когда муж справится с завязками её сорочки.
Сначала Блад взял с края кровати розу и попытался вплести её ей в волосы. Это, однако, оказалось не так-то просто сделать, удерживая Арабеллу на руках. Блад чертыхнулся, и вместе несколько неуклюже они приземлились на кровать. Дальше кое-как, с её помощью, выбравшись из застежек и крючков, избавились от ее платья. Но и дальше оказались какие-то шнуровки и тесёмочки. Разобравшись с корсетом, который тоже кое-как стянули, взмокший Блад запутался в кружевных лямочках сорочки — они никак не слушались, затянулись на узел, и тогда она звонко расхохоталась и шлёпнула его ладошкой по плечу:
— Косолапый!
… — Ну что ты, что ты? — Он осторожно уложил ее на подушки. Одёрнул рубашку, улёгся рядом, обнял её.
Мэри вздохнула, поворачиваясь на бок, утыкаясь лицом в тёплое полотно его рубашки. Он тронул губами ее висок, тихо покачивая, обнимая, поглаживая ее руки, плечи.
Ему хотелось защищать её. Ото всего. От чего бы то ни было. Всегда. И это чувство, в котором сплелась и вся его спокойная твердость, и смутная тревога за нее, было удивительное чувство, о котором нельзя было никому рассказать, ни с кем поделиться — даже с Бладом, и уж точно не имело ничего общего с теми шуточками про женщин, которые были приняты в пиратской, да и вообще в моряцкой среде. Честная девушка из небогатой семьи — кто он? что он? — что приняла, как он сказал Бладу, его прошлое, для которой те шрамы, полученные им на каторге, были важнее всего, что было у него на совести, что было у него на руках за годы грабительской жизни… хотя про наши злодеяния больше рассказывали, чем все это происходило в действительности, но все равно… А те шрамы на душе, которые остались после того, о чем он не любил вспоминать… Кто их залечит? Но она знала и про них… Да, его — и всех ребят — вынудило тогда на эту деятельность пережитое на плантации. Ну, и еще жажда приключений по юности лет, и интерес к навигации…
Его смутно трогала её жалость к нему — к нему, когда он был на каторге — когда он, может быть, был чуточку лучше, чем теперь.
Откуда ему, казалось бы, знать об этом? — но ведь знал же, что она внутри нее, эта жалость — певучими струнами по всему телу… Он чувствовал ее, она передавалась ему, переливалась в него…
Я никогда тебя не оставлю.
… Утро было ветреным, свежим, над палубой гулял легкий бриз, корабль стоял под парусами, словно приглашая плыть — куда пожелаешь, навстречу новой жизни и приключениям.
Мэри ступила на палубу, с улыбкой оглянулась на Джереми через плечо, из-под края приподнятой белой шляпки…
Страница 4 из 5
