Уйти от судьбы?

Царь-батюшка Дормидонт Прокопович с утра был не в духе. Сидел, кашку жиденькую хлебал, на сырники да на колбаску мрачно косился — запретил голштинский доктор Шрайбикус жареное да жирное есть, всё про царёв хабитус талдычил: «он есть отшень велик, йа!». Дормидонт Прокопович толком про хабитус не понял, но нянька его старая попросту сказала:

— Раскушался ты изрядно, Дормидонтушка, в двери скоро не пролезешь, так что на кашки да на капустные щи переходи, милок!

Вот теперь царь и мучился — а тут ещё сынок младшенький, детинушка неразумная. В голове ветер, пользы от него никакой, а пристроить куда-нибудь надо — чай, не простой человек.

— Жениться не надумал ещё? — вкрадчиво спросил царь у младшего сына.

— Не надумал, батюшка, — улыбнулся Иван-царевич, а сам колбаску с блюда ухватил, охламон.

— А зря, — покачал головой царь-батюшка, — самое время. Четверть века почти прожил, не шутка. Старшие братья вон к тому времени уж свадьбы сыграли, по старому обычаю. Всё честь по чести.

В Тридевятом царстве издавна царевичи женились, как деды-прадеды завещали. Выйдут на двор, возьмут лук в руки, да и пустят стрелу по воле ветра — куда прилетит, там и жену ищут. Летали стрелы обычно в сторону гостевого терема, где подходящие невесты дожидались. Хорошо всем было, удобно. И сам Дормидонт так жену сыскал — из Алемандии как раз посольство с принцессой прибыло, и сыновья его старшие — Семён на свейской принцессе женился, Кузьма на боярской дочери: шибко уж боярин Оглотков богат был, а всех наследников — одна дочь Дорофея. А теперь вот и младшенького оженить пора.

— И на ком же мне жениться прикажете? — осторожно спросил Иван. — Знаете же, что я хотел съездить мир повидать.

— Вот и повидаешь, — покивал батюшка, — дангутская земля как раз через полмира от нас.

— Как дангутская? — оторопел царевич. — Я в Алемандию хотел…

— Нечего тебе в Алемандии делать, — сурово ответил царь, — народ там дурной насквозь. Нет уж — женишься да консортом в Дангутское царство поедешь. У царицы Туракины одна дочка, вот ей зять позарез и нужен. Да со стороны, чтобы своя-то знать вся не перелаялась. Так что готовься — приедут послы завтра, отдохнут, да потом стрелу и пустишь.

— Кошмар, — пробормотал царевич. Он от покойной маменьки кой-каких алемандских слов нахватался — то «кошмар» сказанет, то«шарман», то «пардон» — тьфу ты, пропасть. А ещё«скандал» — этому слову Жоржетта Людовиковна весь дворец выучила, скандалить она была великая мастерица.

— Кому кошмар, а кому честным пирком да за свадебку, — царь доел ненавистную кашку и встал из-за стола. — Иди, обалдуй, к свадьбе готовься.

Вышел из дворца Иван-царевич, на ненавистный гостевой терем покосился, плюнуть хотел — да сдержался, маменька покойная бы дурных манер не одобрила. Повернулся к выходу со двора — да с размаху в кого-то здоровенного, как медведь, врезался.

— Куда твоя смотреть, мангус дурной? — услышал он шипящее. — У-у, башка без мозги!

Поднял Иван голову — на него чёрные глаза-щёлочки со злостью уставились — прямо с плоской, как блин, изжелта-смуглой физиономии.

Дангутское посольство, как видно, раньше времени добралось.

— Прости, батыр, — извинился Иван, — задумался я.

— Батыр? — рявкнул дангут. — Ах ты, собака! Кара-чулмус, барса-кельмес! — и дальше что-то уж вовсе непонятное, но ругательное точно.

— Не гневайтесь, царевна, — выплыл откуда-то из-за иванова плеча боярин Алтын-Нащокин, — царевич Иван не хотел вас обидеть.

И глазами Ивану страшные знаки давай подавать — винись, мол, пока не поздно!

— Царевна? — упавшим голосом переспросил Иван. Больше всего та царевна на Никиту-кожемяку с Посада походила — что статью, что запахом.

— Царевна Туракина, — важно кивнул боярин, — невеста ваша наречённая.

— Макабр, — брякнул Иван, да и был таков.

До вечера он в лесу возле речки Смородины отсиживался — с лешим в шахматы играл да про судьбу свою невесёлую рассказывал. Леший только охал да головой крутил — всё удивлялся.

— И пошто тебе, Ваня, экое-то невезенье? — спросил он. — У них, дангутов, я слышал, ни лесов, ни речек, степь да пустыня, как там жить-то можно?

— У них ещё и горы есть, — ответил Иван, — а жить везде можно, коли привыкнуть. Вот только не по сердцу это мне.

— Да как же, — Леший посмотрел на своего ферзя, которого Иван вот-вот мог взять, и горестно вздохнул, — как же без лесу-то? Я бы зачах там в одночасье.

— Живут же дангуты, не чахнут, — Иван вспомнил невесту и подумал — лучше бы чахли, что ли. Царевна Туракина была выше его на голову и шире раза в три.

— Так ты же не дангут, — Леший покосился на Ивана и уверенно сказал: — Не, не дангут. Ладно, Ваня, не печалься. Утро вечера мудренее — глядишь, и тебе судьба улыбнётся.

Иван только кивнул — на улыбки судьбы он не надеялся.