Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. За порогом меня ждала коляска Майкрофта. Он выделил мне ее, чтобы я сделал все дела как можно скорее, а также обещал сам дать телеграмму о моем приезде Шерлоку. Вначале я пытался отказаться, но он так настаивал, будто боялся, что я передумаю ехать в Сассекс и по дороге сбегу.
Добавить в моё избранное
28 мин, 25 сек 12889
— Холмс, но как, черт возьми?!
Нет, это был совершенно прежний Холмс, с его энергией, с его бодрым голосом, с его способностями. И с каждым его словом я все больше оттаивал.
— Элементарно, Ватсон. Когда вы поднимались в коляску, мне удалось разглядеть подошвы ваших ботинок, и я заметил, что они подгорели. Ботинки совсем новые. Первое, что мне пришло в голову, — что вы их промочили, а затем сожгли, когда сушили, но у самых каблуков сохранились ярлычки с клеймом магазина. Раз они не отвалились, значит, вы протягивали ноги к огню по другой причине. К тому же в прошлую неделю не было ни снега, ни дождей. Из чего можно заключить, что вы не просто простудились, но, увы, пренебрегаете своим здоровьем.
— Да, я их действительно ношу только третью неделю. Мэри…
Я хотел сказать: «Заставила меня купить их еще летом, на всякий случай», и Холмс все-таки ошибся, так как ноги я промочил, хоть и в других ботинках — просто потому, что по дороге с кладбища, не глядя под ноги, влез в лужу, но я не мог заставить себя выговорить больше ни слова. Это было ужасно несправедливо. Я был здесь, с ним, живой, и он был живой, а она мертвая. Я заплакал.
Холмс остановил коляску и смотрел на меня, по всей видимости не зная, что сказать. Я сам уткнулся ему в плечо, и он обнял меня бережно и принялся гладить по спине, баюкая, как маленького ребенка.
После слез — кажется, это были мои первые слезы со дня смерти Мэри — стало ощутимо легче. Холмс протянул мне платок.
— Нам надо ехать, Ватсон, — сказал он, — иначе вы окоченеете еще до того, как дорога пойдет по берегу, а ветер с моря сегодня силен. И поберегите горло — у вас будет время рассказать мне все, что вы хотите рассказать.
Эта фраза, сказанная совсем не о том, показалась мне чем-то вроде обещания. Она успокоила меня. Я закутался поплотнее в плед, привалился к Холмсу и от усталости вскоре задремал. Проснулся я, только когда мы выехали на дорогу, ведущую по взморью. Ветер ударил мне в лицо. Холмс сделал попытку еще глубже натянуть крышу коляски, но у него ничего не вышло.
— Отвернитесь, Ватсон. Полмили, и мы будем дома, — сказал он.
Когда мы подъехали к коттеджу, единственным источником света был фонарь, болтавшийся на коляске. Холмс отцепил его и, подав мне руку, повел меня внутрь.
Гостиная здесь была куда больше, чем в нашей квартире у миссис Хадсон. Шторы на окнах заменяли тканевые рольставни. Повсюду висели какие-то травы и стояли сухие букеты, валялись книги. Я бросил взгляд на остывший камин, и что-то нехорошее шевельнулось у меня в груди: два кресла возле него стояли слишком близко друг к другу.
Холмс принялся разжигать огонь.
— А? — спросил я, кивая на кресла.
— Мой друг, Стэкхерст, директор школы для мальчиков, заходит по вечерам, — пояснил Холмс. — Умнейший, между прочим, человек, блестящий ученый и эрудит. В том числе благодаря ему я выбрал это место. Устраивайтесь, Ватсон, сейчас я приготовлю вам чаю с чабрецом — он очень кстати после такой холодной дороги. А потом придется разогревать ужин — вы благополучно выбрали день, когда миссис Дженкинс отсутствует.
Холмс хлопотал вокруг меня, а я не мог отвести взгляд от второго кресла. Кто был Холмсу этот человек?
— Впрочем, я и сам собирался назавтра в Лондон, — сказал Холмс, вернувшись с чайным подносом. И тут же переменил тему: — Зато у меня самый лучший мед, какой только можно отыскать в этих краях, вот, попробуйте. А я займусь бараньей похлебкой, куропатками и паштетом.
Черт возьми, он действительно разводил пчел!
Я остался у камина совершенно один. Чай был хорош, и мед, темный и терпкий, великолепен, но даже то, что я наконец впервые за много часов согрелся, не радовало — ревность ядовитой змеей жалила меня в самое сердце. Значит, пока я сходил с ума от тоски там, в Лондоне, он вовсе не страдал здесь в одиночестве! Днем, значит, в свое удовольствие возился с пчелами, а по вечерам… Кто знает, чем он занимался здесь по вечерам?!
— Рад видеть вас в добром здравии, — процедил я сквозь зубы, когда Холмс позвал меня в столовую, которая примыкала к гостиной.
Холмс проигнорировал мой тон.
— Садитесь, мой друг, — сказал он, отодвигая стул.
— Ваш брат Майкрофт уверил меня, что вы находитесь чуть не в состоянии потери рассудка, — продолжал я, разозленный отсутствием реакции.
— Старина Майкрофт, — улыбнулся Холмс, откидывая крышку с супницы. Аромат бульона ударил мне в ноздри. — Чудесно, просто чудесно, Ватсон, попробуйте. А Майкрофт… он и вправду обо мне очень беспокоился. Боялся оставить одного. В первые полгода так вообще приезжал на три дня каждую неделю, потом, представьте себе, спихнул на меня собаку, затем сына, а затем и жену. Только вообразите себе великосветскую леди в этой глуши! Но Элиза героически терпела все неудобства ради своей большой задачи, — Холмс подмигнул.
Нет, это был совершенно прежний Холмс, с его энергией, с его бодрым голосом, с его способностями. И с каждым его словом я все больше оттаивал.
— Элементарно, Ватсон. Когда вы поднимались в коляску, мне удалось разглядеть подошвы ваших ботинок, и я заметил, что они подгорели. Ботинки совсем новые. Первое, что мне пришло в голову, — что вы их промочили, а затем сожгли, когда сушили, но у самых каблуков сохранились ярлычки с клеймом магазина. Раз они не отвалились, значит, вы протягивали ноги к огню по другой причине. К тому же в прошлую неделю не было ни снега, ни дождей. Из чего можно заключить, что вы не просто простудились, но, увы, пренебрегаете своим здоровьем.
— Да, я их действительно ношу только третью неделю. Мэри…
Я хотел сказать: «Заставила меня купить их еще летом, на всякий случай», и Холмс все-таки ошибся, так как ноги я промочил, хоть и в других ботинках — просто потому, что по дороге с кладбища, не глядя под ноги, влез в лужу, но я не мог заставить себя выговорить больше ни слова. Это было ужасно несправедливо. Я был здесь, с ним, живой, и он был живой, а она мертвая. Я заплакал.
Холмс остановил коляску и смотрел на меня, по всей видимости не зная, что сказать. Я сам уткнулся ему в плечо, и он обнял меня бережно и принялся гладить по спине, баюкая, как маленького ребенка.
После слез — кажется, это были мои первые слезы со дня смерти Мэри — стало ощутимо легче. Холмс протянул мне платок.
— Нам надо ехать, Ватсон, — сказал он, — иначе вы окоченеете еще до того, как дорога пойдет по берегу, а ветер с моря сегодня силен. И поберегите горло — у вас будет время рассказать мне все, что вы хотите рассказать.
Эта фраза, сказанная совсем не о том, показалась мне чем-то вроде обещания. Она успокоила меня. Я закутался поплотнее в плед, привалился к Холмсу и от усталости вскоре задремал. Проснулся я, только когда мы выехали на дорогу, ведущую по взморью. Ветер ударил мне в лицо. Холмс сделал попытку еще глубже натянуть крышу коляски, но у него ничего не вышло.
— Отвернитесь, Ватсон. Полмили, и мы будем дома, — сказал он.
Когда мы подъехали к коттеджу, единственным источником света был фонарь, болтавшийся на коляске. Холмс отцепил его и, подав мне руку, повел меня внутрь.
Гостиная здесь была куда больше, чем в нашей квартире у миссис Хадсон. Шторы на окнах заменяли тканевые рольставни. Повсюду висели какие-то травы и стояли сухие букеты, валялись книги. Я бросил взгляд на остывший камин, и что-то нехорошее шевельнулось у меня в груди: два кресла возле него стояли слишком близко друг к другу.
Холмс принялся разжигать огонь.
— А? — спросил я, кивая на кресла.
— Мой друг, Стэкхерст, директор школы для мальчиков, заходит по вечерам, — пояснил Холмс. — Умнейший, между прочим, человек, блестящий ученый и эрудит. В том числе благодаря ему я выбрал это место. Устраивайтесь, Ватсон, сейчас я приготовлю вам чаю с чабрецом — он очень кстати после такой холодной дороги. А потом придется разогревать ужин — вы благополучно выбрали день, когда миссис Дженкинс отсутствует.
Холмс хлопотал вокруг меня, а я не мог отвести взгляд от второго кресла. Кто был Холмсу этот человек?
— Впрочем, я и сам собирался назавтра в Лондон, — сказал Холмс, вернувшись с чайным подносом. И тут же переменил тему: — Зато у меня самый лучший мед, какой только можно отыскать в этих краях, вот, попробуйте. А я займусь бараньей похлебкой, куропатками и паштетом.
Черт возьми, он действительно разводил пчел!
Я остался у камина совершенно один. Чай был хорош, и мед, темный и терпкий, великолепен, но даже то, что я наконец впервые за много часов согрелся, не радовало — ревность ядовитой змеей жалила меня в самое сердце. Значит, пока я сходил с ума от тоски там, в Лондоне, он вовсе не страдал здесь в одиночестве! Днем, значит, в свое удовольствие возился с пчелами, а по вечерам… Кто знает, чем он занимался здесь по вечерам?!
— Рад видеть вас в добром здравии, — процедил я сквозь зубы, когда Холмс позвал меня в столовую, которая примыкала к гостиной.
Холмс проигнорировал мой тон.
— Садитесь, мой друг, — сказал он, отодвигая стул.
— Ваш брат Майкрофт уверил меня, что вы находитесь чуть не в состоянии потери рассудка, — продолжал я, разозленный отсутствием реакции.
— Старина Майкрофт, — улыбнулся Холмс, откидывая крышку с супницы. Аромат бульона ударил мне в ноздри. — Чудесно, просто чудесно, Ватсон, попробуйте. А Майкрофт… он и вправду обо мне очень беспокоился. Боялся оставить одного. В первые полгода так вообще приезжал на три дня каждую неделю, потом, представьте себе, спихнул на меня собаку, затем сына, а затем и жену. Только вообразите себе великосветскую леди в этой глуши! Но Элиза героически терпела все неудобства ради своей большой задачи, — Холмс подмигнул.
Страница 2 из 8
