Фандом: Ориджиналы. Что ты чувствуешь, когда тебе говорят: «Сожалею, у вас онкология»? Что ты чувствуешь, когда сообщаешь об этом родным? И что ты чувствуешь, когда детский голос спрашивает тебя: «А что такое лейкемия?»
Добавить в моё избранное
4 мин, 42 сек 6037
Медленно поворачивается ключ в замке. Открывается со скрипом непромасленная дверь. Сквозь рой мыслей, беспорядочно мельтешащих в голове, проскальзывает одна, обрывочная, как и все: «Давно не смазывали… Надо бы»… — и опять исчезает. Уже поздно. Уже ничего не надо. Совсем ничего.
Выходит Эмилия с Хорхе на руках. За юбку цепляются близнецы, боязливо посматривая на вошедшего. Тот деревянно улыбается им, стаскивает с себя плащ, вешает на крючок. Дети бросаются к нему, жмутся, словно чувствуя, что его необходимо отогреть, заставить засмеяться. Он обнимает их, но будто не ощущает ничего: глаза его остаются такими же пустыми, как и пять минут назад, когда он брел по улице.
Эмилия озабоченно дотрагивается до его плеча, и он отмирает, отпуская детей, улыбается неестественно и медленно идет к лестнице. Ему не хочется никого видеть, слышать, чувствовать — он мечтает оказаться в одиночестве, подумать, пережить, понять.
— Пойдите поиграйте, — говорит Эмилия, и непослушные обычно дети спешат оставить их, уловив в голосе матери какие-то странные нотки. Хосе останавливается к ней спиной, зная, что сейчас она начнет спрашивать, как все прошло, что сказали врачи, что показало обследование… Он боится этих расспросов, будто они могут что-то изменить. Будто, скажи он вслух диагноз, вместе с ним будет произнесен и приговор.
— Что… Что они сказали? — спрашивает Эмилия неуверенно, подходя ближе. Хосе не оборачивается. На глаза наворачиваются слезы обиды и ужаса.
— Десять процентов… — шепчет он, неловко копошась в карманах в попытках достать платок. Руки его дрожат, и он роняет белый комочек на ковер, быстро нагибается за ним и, выпрямившись, с трудом удерживается от болезненного возгласа. В глазах все плывет, а спину ломит так, будто он целый месяц разгружал грузовики.
— Это же хорошо! Опасности нет! — с облегчением вздыхает сзади дочь, и он до боли сжимает в пальцах тонкую ткань, закрывая веки. По щекам бежит слеза.
— Десять процентов, что справлюсь, — роняет он, тяжело дыша. — Девяносто — что погибну. Милли… Я так не хотел, чтобы это случилось… В три года ты лишилась матери. Когда тебе было шесть, мы потеряли бабушку. Я надеялся, что смогу быть с тобой вечно… Я так глупо надеялся…
— Посмотри на меня, — тихо просит дочь, и он медленно поворачивается к ней. На мертвенно-бледном, чуть желтоватом лице его неестественно ярко горят потемневшие глаза, бескровные кубы что-то шепчут, а подвижные брови на этот раз застыли в умоляющем положении.
— Папа… — Эмилия бросается к нему, обнимает, зарываясь носом в мягкие, начинающие седеть волосы, пытаясь вновь уловить то самое ощущение детства, по которому она так скучала. От отца пахнет больницей. — Папа, папа, папа… Не смей даже думать о гибели! Помнишь, вы с тетей Ли планировали какие-то концерты, оперы… Все это будет, обязательно будет… Только нельзя сдаваться… Иначе…
Она замолкает. Хосе медленно, словно во сне, поглаживает ее по голове, чувствуя под рукой рассыпающуюся прическу. Озабоченное лицо Лидии выплывает вдруг из тумана, окружившего его, и он почти слышит низкий голос, успокаивающий детей, Милли, его… Она не сдалась бы. Не предала все, над чем они работали. Не зарылась в подушку, прячась от мира.
— У меня лейкемия, Милли, — мягко говорит он. — Ты знаешь, что это. По-моему, месяца четыре назад мы с тобой просматривали старые журналы. Там было описание этой формы онкологии. Помнишь, какие там были прогнозы, да?
— Это очень жестоко! — всхлипывает она, еще крепче цепляясь за него. Лидия перед глазами на мгновение меркнет. — За что нас так? Жестокая система! Жестокая! Зачем это все?
— Это жизнь, Милли, — вздыхает Хосе. — И теперь за нее надо бороться. Ты ведь поможешь мне? Я знаю, что дети требуют много внимания, но… Милли, пожалуйста…
— Мог бы и не спрашивать, — ворчит она, и Хосе слышатся знакомые интонации: Лидия не зря проводила с Эмилией все свободное время, ухитрившись сделать из девочки свою улучшенную копию. — Кто сказал, что я брошу собственного отца? Мне дали слишком хорошее воспитание, чтобы я была способна на такое.
— Правда? — он слабо улыбается, отстраняясь и сжимая ее лицо в шершавых ладонях. — Спасибо, Милли…
Из комнаты доносится треск, и оба вздрагивают, успев забыть об оставленных без присмотра детях.
— Ой, — шепчет Эмилия, широко распахнув карие глаза. — Я отпустила тетушку Плинг, а они, кажется, пошли к роялю… Ты же простишь их, если с ним что-то случится?
— Посмотрим, — он деланно сурово сдвигает брови, но потом вновь тепло улыбается. — Иди к ним, Милли. Я в полном порядке.
Она кивает, виновато, словно нашкодивший песик, глядя на него, и убегает в комнату. Едва она скрывается за дверью, улыбка сползает с лица Хосе. На смену вновь приходит ужас, непонимание, нежелание принимать случившееся.
— Что же мне делать, Ли…
Выходит Эмилия с Хорхе на руках. За юбку цепляются близнецы, боязливо посматривая на вошедшего. Тот деревянно улыбается им, стаскивает с себя плащ, вешает на крючок. Дети бросаются к нему, жмутся, словно чувствуя, что его необходимо отогреть, заставить засмеяться. Он обнимает их, но будто не ощущает ничего: глаза его остаются такими же пустыми, как и пять минут назад, когда он брел по улице.
Эмилия озабоченно дотрагивается до его плеча, и он отмирает, отпуская детей, улыбается неестественно и медленно идет к лестнице. Ему не хочется никого видеть, слышать, чувствовать — он мечтает оказаться в одиночестве, подумать, пережить, понять.
— Пойдите поиграйте, — говорит Эмилия, и непослушные обычно дети спешат оставить их, уловив в голосе матери какие-то странные нотки. Хосе останавливается к ней спиной, зная, что сейчас она начнет спрашивать, как все прошло, что сказали врачи, что показало обследование… Он боится этих расспросов, будто они могут что-то изменить. Будто, скажи он вслух диагноз, вместе с ним будет произнесен и приговор.
— Что… Что они сказали? — спрашивает Эмилия неуверенно, подходя ближе. Хосе не оборачивается. На глаза наворачиваются слезы обиды и ужаса.
— Десять процентов… — шепчет он, неловко копошась в карманах в попытках достать платок. Руки его дрожат, и он роняет белый комочек на ковер, быстро нагибается за ним и, выпрямившись, с трудом удерживается от болезненного возгласа. В глазах все плывет, а спину ломит так, будто он целый месяц разгружал грузовики.
— Это же хорошо! Опасности нет! — с облегчением вздыхает сзади дочь, и он до боли сжимает в пальцах тонкую ткань, закрывая веки. По щекам бежит слеза.
— Десять процентов, что справлюсь, — роняет он, тяжело дыша. — Девяносто — что погибну. Милли… Я так не хотел, чтобы это случилось… В три года ты лишилась матери. Когда тебе было шесть, мы потеряли бабушку. Я надеялся, что смогу быть с тобой вечно… Я так глупо надеялся…
— Посмотри на меня, — тихо просит дочь, и он медленно поворачивается к ней. На мертвенно-бледном, чуть желтоватом лице его неестественно ярко горят потемневшие глаза, бескровные кубы что-то шепчут, а подвижные брови на этот раз застыли в умоляющем положении.
— Папа… — Эмилия бросается к нему, обнимает, зарываясь носом в мягкие, начинающие седеть волосы, пытаясь вновь уловить то самое ощущение детства, по которому она так скучала. От отца пахнет больницей. — Папа, папа, папа… Не смей даже думать о гибели! Помнишь, вы с тетей Ли планировали какие-то концерты, оперы… Все это будет, обязательно будет… Только нельзя сдаваться… Иначе…
Она замолкает. Хосе медленно, словно во сне, поглаживает ее по голове, чувствуя под рукой рассыпающуюся прическу. Озабоченное лицо Лидии выплывает вдруг из тумана, окружившего его, и он почти слышит низкий голос, успокаивающий детей, Милли, его… Она не сдалась бы. Не предала все, над чем они работали. Не зарылась в подушку, прячась от мира.
— У меня лейкемия, Милли, — мягко говорит он. — Ты знаешь, что это. По-моему, месяца четыре назад мы с тобой просматривали старые журналы. Там было описание этой формы онкологии. Помнишь, какие там были прогнозы, да?
— Это очень жестоко! — всхлипывает она, еще крепче цепляясь за него. Лидия перед глазами на мгновение меркнет. — За что нас так? Жестокая система! Жестокая! Зачем это все?
— Это жизнь, Милли, — вздыхает Хосе. — И теперь за нее надо бороться. Ты ведь поможешь мне? Я знаю, что дети требуют много внимания, но… Милли, пожалуйста…
— Мог бы и не спрашивать, — ворчит она, и Хосе слышатся знакомые интонации: Лидия не зря проводила с Эмилией все свободное время, ухитрившись сделать из девочки свою улучшенную копию. — Кто сказал, что я брошу собственного отца? Мне дали слишком хорошее воспитание, чтобы я была способна на такое.
— Правда? — он слабо улыбается, отстраняясь и сжимая ее лицо в шершавых ладонях. — Спасибо, Милли…
Из комнаты доносится треск, и оба вздрагивают, успев забыть об оставленных без присмотра детях.
— Ой, — шепчет Эмилия, широко распахнув карие глаза. — Я отпустила тетушку Плинг, а они, кажется, пошли к роялю… Ты же простишь их, если с ним что-то случится?
— Посмотрим, — он деланно сурово сдвигает брови, но потом вновь тепло улыбается. — Иди к ним, Милли. Я в полном порядке.
Она кивает, виновато, словно нашкодивший песик, глядя на него, и убегает в комнату. Едва она скрывается за дверью, улыбка сползает с лица Хосе. На смену вновь приходит ужас, непонимание, нежелание принимать случившееся.
— Что же мне делать, Ли…
Страница 1 из 2
