Фандом: Волчонок. Из Дома Эха Питер Хейл может только кричать в своих снах, и кто может его услышать, кроме Лидии Мартин?
Добавить в моё избранное
155 мин, 57 сек 7738
Позвоню».
Она не боялась, что не справится. Смогли же они с Питером пробудить его разум в реальности на то время, что понадобилось для медкомиссии. Им удалось обойти Валака, когда он буквально рядом стоял. А сейчас его тут больше нет, есть только след, который он оставил. Дитон после визита к нему пришел в себя, кажется, спустя пару суток самостоятельно… Но ему трехглазый не пытался причинить боль — он просто показал то, что Дитон просил. На Питера он влиял намного хуже, и длилось это слишком долго. Но у Лидии уже был опыт, в последнее время она только так с Питером и общалась — причем, когда его бессознательное тело находилось за десятки километров от нее. Лидия была уверена, что если они оба окажутся рядом с источником ее силы, она сможет не просто достучаться, но и вывести его из этой непонятной комы. Потому и настояла на том, чтобы первым делом ехать не в лофт, а к Неметону.
Всю дорогу в машине на заднем сиденье, когда голова Питера лежала у нее на коленях, она осторожно гладила его спутанные отросшие волосы, стараясь не думать о том, что если бы он был в сознании, ему бы это не понравилось. А еще она старалась не смотреть ему в лицо — он не хотел и этого. Но не могла оторваться. Лицо, исхудавшее и заросшее русой бородой, казалось незнакомым и почему-то моложе, чем обычно, хотя Лидии казалось, что должно быть наоборот. Ей очень хотелось, чтобы он улыбнулся — тогда вокруг глаз появятся хитрые лучики, и взгляд станет обманчиво мягким… но до улыбок было далеко, как и до взглядов. Пусть для начала просто проснется.
Дерек и Майкл уже ни о чем не спрашивали — просто помогли ей прислонить Питера к огромному пню, так что голова его оказалась на поросшем мхом срезе, и послушно ушли, когда Лидия попросила их подождать в машине.
Она снова вспомнила сороконожку, усаживаясь прямо на землю рядом. Положила одну ладонь на дерево, а вторую — на теплую неподвижную руку своего альфы и закрыла глаза. Неважно — как, важно, чтобы еще раз получилось…
— Проснись. Слышишь, проснись, Питер!
Что, уже все? Она уходит? Во всем этом самое отвратительное — вот эти пробуждения и обмен последними фразами на прощание. А потом она исчезает, унося с собой тишину и покой. И кричать «не уходи!» бесполезно и жестоко, она и так почему-то чувствует себя виноватой за то, что ей не хватает сил, хотя на самом деле никто и никогда столько не делал для Питера Хейла, с тех пор как сгорела его семья… Если бы у него было побольше совести, он бы выгонял ее сразу, как просыпался, чтобы не изматывать больше, чем она делала это сама, но он всегда малодушно оттягивает момент прощания. Совесть? Нет, не слышал.
Лучше пусть она вовсе перестанет приходить. Все равно ничего не выйдет. Даже если он не сойдет с ума с ее помощью, все равно физически его тело так долго не протянет. Надо прекращать изводить девочку. Про совесть он не слышал, конечно, но так больше нельзя.
— Питер, проснись.
— Доброе утро. — Слова даются с трудом, но ей не надо про это знать.
— Слава богу, ты тут!
Облегчение в ее голосе тихонько поглаживает его, оставляя иллюзию, что он ей нужен, и она боится его потерять.
Хватит, нытик, распустил сопли…
— Принцесса, я всегда тебе рад, но с этим пора завязывать.
— С чем ты собрался завязывать?
— С этими разговорами в моей голове.
— Согласна. Для того и пинаю тебя уже битый час, — в ее голосе звучат полузабытые капризные нотки, откуда-то из далекого прошлого, когда она была просто потенциальная бета и королева школы. Когда он ее совсем не знал. — Пора просыпаться. Мне тоже мало радости круглые сутки сидеть в лесу у старого пня и скучать в твоем тумане, пока ты изволишь дрыхнуть.
Хорошо, что она не будет возражать. Плохо, что она рада уйти… Хорошо, что она рада, ей надоело заниматься благотворительностью. Значит, он решил все правильно. Он был ей в тягость. Смешно было бы считать иначе.
— Спасибо тебе, детка. Не волнуйся, со мной все будет нормально.
— Да я и не волнуюсь.
Он не успевает среагировать, а она продолжает, не меняя тона:
— Чего мне за тебя волноваться. Отоспишься, отъешься, и будешь наглее прежнего. Только, я тебя умоляю, побрейся, тебе не идет борода. А стричься, пожалуй, не обязательно, так ты интереснее смотришься.
Чего?
— Пора просыпаться, клыкастый. По-настоящему, — голос теплеет, и в нем совершенно точно слышна та самая нежность, которую он принимал за плод своего воображения каждый раз, как Лидия говорила с этой интонацией. — Мы вытащили тебя. Майклу удалось все уладить. Ты больше не в Доме Эха, и Валак до тебя не дотянется.
— А где?
— Ну, если это для тебя сейчас самое важное, то у Неметона. Я не могу до тебя достучаться иначе как рядом с ним.
Этого не может быть. Это опять его фантазии. Правда, еще никогда они не были так оптимистичны и невинны.
Она не боялась, что не справится. Смогли же они с Питером пробудить его разум в реальности на то время, что понадобилось для медкомиссии. Им удалось обойти Валака, когда он буквально рядом стоял. А сейчас его тут больше нет, есть только след, который он оставил. Дитон после визита к нему пришел в себя, кажется, спустя пару суток самостоятельно… Но ему трехглазый не пытался причинить боль — он просто показал то, что Дитон просил. На Питера он влиял намного хуже, и длилось это слишком долго. Но у Лидии уже был опыт, в последнее время она только так с Питером и общалась — причем, когда его бессознательное тело находилось за десятки километров от нее. Лидия была уверена, что если они оба окажутся рядом с источником ее силы, она сможет не просто достучаться, но и вывести его из этой непонятной комы. Потому и настояла на том, чтобы первым делом ехать не в лофт, а к Неметону.
Всю дорогу в машине на заднем сиденье, когда голова Питера лежала у нее на коленях, она осторожно гладила его спутанные отросшие волосы, стараясь не думать о том, что если бы он был в сознании, ему бы это не понравилось. А еще она старалась не смотреть ему в лицо — он не хотел и этого. Но не могла оторваться. Лицо, исхудавшее и заросшее русой бородой, казалось незнакомым и почему-то моложе, чем обычно, хотя Лидии казалось, что должно быть наоборот. Ей очень хотелось, чтобы он улыбнулся — тогда вокруг глаз появятся хитрые лучики, и взгляд станет обманчиво мягким… но до улыбок было далеко, как и до взглядов. Пусть для начала просто проснется.
Дерек и Майкл уже ни о чем не спрашивали — просто помогли ей прислонить Питера к огромному пню, так что голова его оказалась на поросшем мхом срезе, и послушно ушли, когда Лидия попросила их подождать в машине.
Она снова вспомнила сороконожку, усаживаясь прямо на землю рядом. Положила одну ладонь на дерево, а вторую — на теплую неподвижную руку своего альфы и закрыла глаза. Неважно — как, важно, чтобы еще раз получилось…
— Проснись. Слышишь, проснись, Питер!
Что, уже все? Она уходит? Во всем этом самое отвратительное — вот эти пробуждения и обмен последними фразами на прощание. А потом она исчезает, унося с собой тишину и покой. И кричать «не уходи!» бесполезно и жестоко, она и так почему-то чувствует себя виноватой за то, что ей не хватает сил, хотя на самом деле никто и никогда столько не делал для Питера Хейла, с тех пор как сгорела его семья… Если бы у него было побольше совести, он бы выгонял ее сразу, как просыпался, чтобы не изматывать больше, чем она делала это сама, но он всегда малодушно оттягивает момент прощания. Совесть? Нет, не слышал.
Лучше пусть она вовсе перестанет приходить. Все равно ничего не выйдет. Даже если он не сойдет с ума с ее помощью, все равно физически его тело так долго не протянет. Надо прекращать изводить девочку. Про совесть он не слышал, конечно, но так больше нельзя.
— Питер, проснись.
— Доброе утро. — Слова даются с трудом, но ей не надо про это знать.
— Слава богу, ты тут!
Облегчение в ее голосе тихонько поглаживает его, оставляя иллюзию, что он ей нужен, и она боится его потерять.
Хватит, нытик, распустил сопли…
— Принцесса, я всегда тебе рад, но с этим пора завязывать.
— С чем ты собрался завязывать?
— С этими разговорами в моей голове.
— Согласна. Для того и пинаю тебя уже битый час, — в ее голосе звучат полузабытые капризные нотки, откуда-то из далекого прошлого, когда она была просто потенциальная бета и королева школы. Когда он ее совсем не знал. — Пора просыпаться. Мне тоже мало радости круглые сутки сидеть в лесу у старого пня и скучать в твоем тумане, пока ты изволишь дрыхнуть.
Хорошо, что она не будет возражать. Плохо, что она рада уйти… Хорошо, что она рада, ей надоело заниматься благотворительностью. Значит, он решил все правильно. Он был ей в тягость. Смешно было бы считать иначе.
— Спасибо тебе, детка. Не волнуйся, со мной все будет нормально.
— Да я и не волнуюсь.
Он не успевает среагировать, а она продолжает, не меняя тона:
— Чего мне за тебя волноваться. Отоспишься, отъешься, и будешь наглее прежнего. Только, я тебя умоляю, побрейся, тебе не идет борода. А стричься, пожалуй, не обязательно, так ты интереснее смотришься.
Чего?
— Пора просыпаться, клыкастый. По-настоящему, — голос теплеет, и в нем совершенно точно слышна та самая нежность, которую он принимал за плод своего воображения каждый раз, как Лидия говорила с этой интонацией. — Мы вытащили тебя. Майклу удалось все уладить. Ты больше не в Доме Эха, и Валак до тебя не дотянется.
— А где?
— Ну, если это для тебя сейчас самое важное, то у Неметона. Я не могу до тебя достучаться иначе как рядом с ним.
Этого не может быть. Это опять его фантазии. Правда, еще никогда они не были так оптимистичны и невинны.
Страница 16 из 42
