У сфинкса женские глаза

— Хотя в сорок второй дом въехала молодая пара. Думаю, вам стоит попытать счастья там.

Она улыбнулась — тепло и немного отстранённо, как делала всегда, когда пыталась кого-то выпроводить. Спаниель заворчал. Гермиона прикусила губу до крови.

«Ты носила эту фамилию половину жизни, — хотела сказать она. — Я твоя дочь, а ты меня не помнишь; я выжила в войне и понятия не имею, ради чего; я волшебница, и волшебство у меня в печёнках. Я люблю тебя. Пожалуйста, вспомни меня. Пожалуйста».

— Да, — выдавила она наконец. — Думаю, я попытаю счастья там.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком.

— Мне жаль, Грейнджер, — произносит Драко. Он, не отрываясь, смотрит на дорогу — возможно, пристальнее, чем требуется.

— Мне тоже.

— Ты так и не решилась рассказать. Потом.

— Нет. Они были счастливы. Уильям рос чудесным мальчиком.

— А ты с упорством истинного мазохиста наблюдала.

Драко мысленно даёт себе пинка. Если рассчитываешь на откровенность, не ёрничай — первое правило полицейского. Как вообще можно его соблюдать при такой профессии, для него всегда оставалось загадкой.

— В любом случае, цены на жильё в Перте ниже, чем в Брисбене, — спокойно сообщает Грейнджер, вместо того чтобы вывалить на него всё, что она думает о безмозглых копах, которых помнит ещё снобами-белоручками. — Да и на работу здесь устроиться проще.

— Ты специально устроилась в школу, где учится Уильям?

— Не совсем. В квартале от дома, где живут мои родители, есть школа. Обычная, без изысков. Я там работала, иногда наблюдала за ними.

— Знаешь, как магглы это называют?

Грейнджер кривится.

— Да. Потом я решила, что быть сталкером — ниже моего достоинства, и стала проведывать их раз в месяц. А недавно меня пригласили в школу Святого Патрика. Я всегда хотела к ним попасть, и вот вакансия освободилась. Тут-то и выяснилось, что в глазах преподавателей Билли Уилкинс — ходячая проблема.

— Он нормальный парень. И ненавидит, когда его имя сокращают.

— Да, только жаль, зубы неровные, — преувеличенно прохладно откликается Гермиона. — Не нашлось на него Драко Малфоя.

— Теперь, может, и найдётся.

Они снова замолкают и молчат до тех пор, пока Драко не паркует машину возле дома Уилкинсов.

Он звонит в дверь, пока Гермиона мнётся рядом.

Драко ждёт неловких объяснений, демонстрации магии и обиды в глазах мальчишки.

Гермиона ждёт встречи с родителями, которые будут смотреть на неё пустым взглядом, разговора с братом, который снова назовёт её «мисс Грейнджер».

Дверь открывается, и оба отшатываются.

— Это невозможно, — бормочет Гермиона. — Что вы здесь делаете?

Ответом ей служит оскорблённое хмыканье.

— Моя дорогая, неужели вы думали, что я оставлю вас совсем без присмотра? Мистер Малфой, — Драко достаётся настороженный кивок, но ему вполне достаточно.

— Профессор.

— Думаю, вам лучше зайти. Есть новости.

Минерва МакГонагалл отступает в полумрак коридора так естественно, словно это её дом, а Драко и Гермиона переглядываются — и идут следом.

В гостиной — безвкусной, но уютной — царит молчание. Низенький стол уставлен чашками с недопитым чаем, чайник и молочник сдвинуты на угол. Посреди стола стоит предмет, который Драко видел только однажды, — Омут памяти. Рядом с ним — ворох бумаг и, кажется, колдографий, хотя издалека трудно понять. В ковре прожжена дыра, пахнет палёным, но кажется, что никому нет до этого дела.

Уильям с ногами сидит в кресле, а Драко достаточно долго знаком с миссис Уилкинс, чтобы понимать: она никогда не позволяет подобного, а при гостях — тем более. Мистер Уилкинс сгорбился на пузатом диванчике. Миссис Уилкинс вскакивает, как только они появляются в дверях.

У неё красные глаза, тушь размазалась, а кожа бледная до синевы. Она хмурится и кусает губы, мнёт платок, не знает, куда себя деть в своём же доме, ей неуютно, но стоит она с прямой спиной — раздражённая, взволнованная, отчаянная.

И есть в позе Моники (миссис Грейнджер!), в её растрепавшейся причёске что-то, из-за чего Драко вмиг чувствует себя первокурсником (и он только второй на курсе!), а через мгновенье — просто подростком (и как же болит скула, и как же стыдно!), а потом — самим собой (ему страшно, от него чего-то ждут, и на плечи давит то ли ответственность, то ли вина, но время пришло, надо решаться).

Драко вздыхает — в который раз за сегодняшний день — и, стараясь не думать, что ему за это будет, берёт Грейнджер за руку и тянет за собой через дверной проём.

Навстречу её матери.

И ещё до того, как Моника Уилкинс (Эмма Грейнджер!) распахивает объятия, Драко понимает — она вспомнила.

Уж он-то всё знает о материнской любви.

Он неслышно отступает в коридор и не замечает, как смотрит на него Минерва МакГонагалл.