Фандом: Ориджиналы. «Портрет четы Арнольфини» — одно из наиболее загадочных произведений мировой живописи. Я предлагаю свою версию истории его создания. Ян ван Эйк вносит изменения в композицию этого двойного портрета — так сказать, апостериори. Неожиданно художник приходит к выводу, что его мастерство сможет помочь его другу, купцу Арнольфини, пережить личную драму.
Добавить в моё избранное
9 мин, 6 сек 18548
Ян опустил голову и устало сложил руки на коленях. В одной руке была кисть, в другой — измазанная палитра. Красок на палитре осталось совсем мало, они покрывали ее лишь тонким слоем — каждая капля была пущена в дело, использована с чисто фламандской бережливостью. Вот он отдохнет немного и очистит палитру до конца, отскоблит добела. Эту простую, но важную операцию он никогда не доверял помощникам. Если бы только и память можно было так отскоблить! Но нет, всё вспоминается и вспоминается их недавняя встреча с Джованни…
Они сидели в столовой. Ненастный сентябрьский день лил свой холодный свет сквозь высокое окно. Ян молча курил длинную глиняную трубку. Его молодой друг был белее полотна, губы его дрожали. Джованни еле дождался, пока молчаливая пожилая служанка Яна разольет по бокалам вино и выйдет, а потом уронил голову на стол и тихо простонал:
— Как она могла так поступить со мной! Как она могла уйти! Оставить меня одного…
Художник отложил трубку, встал, подошел к Джованни и ласково погладил его по плечу. Между фламандцами подобное проявление чувств было не в чести, даже в подобной ситуации, но Джованни ведь не фламандец. Пусть он с юных лет живет и торгует в Брюгге, как и большинство его родных, однако детство его прошло среди согретых палящим солнцем садов Тосканы. У него тонкая, чувствительная душа итальянца. Он не будет против такой поддержки и не сочтет ее неподобающей для мужчины.
— Мы все уйдем туда, Джованни… Рано или поздно. Когда-нибудь ты обязательно встретишься с ней.
— Если бы хоть ребенок остался… — произнес Джованни дрожащим голосом и, уже не сдерживаясь, глухо зарыдал.
Ян дождался, пока тот справится с очередным приступом горя. Пододвинул поближе к другу беркемайер из зеленоватого стекла, наполненный белым вином, и большой кусок пирога с дичью. И только тут заметил, какой из беркемайеров достался Джованни. Таких бокалов у Яна ван Эйка было несколько, и на каждом красовалась гравировка, исполненная самой Анной Виссхер, «голландской Сафо» — различные крылатые слова и библейские выражения. На том бокале, что сейчас стоял перед Джованни, было выгравировано:«Все проходит. И это пройдет».
Воистину, так. У Джованни еще все впереди… Какие его годы! Даже сам Ян, хотя и подошел почти вплотную к рубежу пятидесятилетия, совершенно не считал себя стариком. А его другу было всего тридцать с небольшим.
Впрочем, несчастного Джованни можно было понять. Судьба в последнее время была немилосердна к нему — тут у любого опустились бы руки. Нет, с торговлей у дома Арнольфини все было хорошо — их шелковое дело процветало. Но вот личная жизнь Джованни совершенно не задалась… Дважды вдовец. Сначала похоронил Констанцию, а теперь вот и Маргерита покинула его навсегда.
И главное, ничто ведь не предвещало! Молоденькая, хорошенькая Маргерита была абсолютно здорова и легко переносила беременность. Никто не мог подумать, что тяжелые роды унесут на тот свет и ее, и новорожденного младенца…
Что ж, Джованни еще очень далеко до старости. Будем надеяться, Всевышний не оставит его своей милостью. Глядишь, третий брак окажется счастливее двух первых. За невестой, при его богатстве, дело не станет. Может, привезет себе жену из родной Италии, как это было с Констанцией… Впрочем, та быстро зачахла в бессолнечном северном климате — так что, наверное, не стоит повторять этот печальный опыт… Пусть лучше вновь выберет жену из местных — мало ли во Фландрии красивых и благонравных девиц!
Мудрыми печальными глазами смотрел Ян ван Эйк на молодого купца, который, ссутулившись, пил вино и медленно, словно во сне, ел пирог, отщипывая от него мелкие кусочки. На бледных щеках Джованни блестели дорожки невысохших слез.
Все проходит. И это пройдет…
Вот и положен последний мазок. Собственно, работа над картиной была закончена еще в июне. Но сейчас, после смерти Маргериты, пришлось внести в нее некоторые изменения апостериори — так захотел Джованни. Ян согласился, хотя у него сжималось сердце от некоторых деталей. Какое горькое слово — «апостериори»…
Маргерита… Он прекрасно помнил ее, хотя и видел всего несколько раз — когда она ему позировала. Его умиляло, что эта пятнадцатилетняя девочка носит то же имя, что и две дорогие ему женщины — его сестра и его жена. Правда, она не была похожа ни на одну них — наивная глупышка с круглым свежим личиком. Впрочем, к чему лукавить? Лицом она все же слегка напоминала его жену — в далекие годы ее юности…
Ян был рад за друга, так как видел, что Маргерита любит не богатство Джованни (как это было с той же Констанцией, например), а его самого. И Ян изо всех сил постарался отобразить этот ее застенчивый и смущенный взгляд обожания, устремленный на мужа. А с какой доверчивостью она вложила свою ладошку в ладонь Джованни! Ее, кажется, ничуть не волнует, что супруг протянул ей для брачного обета левую руку, ибо это «брак левой руки».
Они сидели в столовой. Ненастный сентябрьский день лил свой холодный свет сквозь высокое окно. Ян молча курил длинную глиняную трубку. Его молодой друг был белее полотна, губы его дрожали. Джованни еле дождался, пока молчаливая пожилая служанка Яна разольет по бокалам вино и выйдет, а потом уронил голову на стол и тихо простонал:
— Как она могла так поступить со мной! Как она могла уйти! Оставить меня одного…
Художник отложил трубку, встал, подошел к Джованни и ласково погладил его по плечу. Между фламандцами подобное проявление чувств было не в чести, даже в подобной ситуации, но Джованни ведь не фламандец. Пусть он с юных лет живет и торгует в Брюгге, как и большинство его родных, однако детство его прошло среди согретых палящим солнцем садов Тосканы. У него тонкая, чувствительная душа итальянца. Он не будет против такой поддержки и не сочтет ее неподобающей для мужчины.
— Мы все уйдем туда, Джованни… Рано или поздно. Когда-нибудь ты обязательно встретишься с ней.
— Если бы хоть ребенок остался… — произнес Джованни дрожащим голосом и, уже не сдерживаясь, глухо зарыдал.
Ян дождался, пока тот справится с очередным приступом горя. Пододвинул поближе к другу беркемайер из зеленоватого стекла, наполненный белым вином, и большой кусок пирога с дичью. И только тут заметил, какой из беркемайеров достался Джованни. Таких бокалов у Яна ван Эйка было несколько, и на каждом красовалась гравировка, исполненная самой Анной Виссхер, «голландской Сафо» — различные крылатые слова и библейские выражения. На том бокале, что сейчас стоял перед Джованни, было выгравировано:«Все проходит. И это пройдет».
Воистину, так. У Джованни еще все впереди… Какие его годы! Даже сам Ян, хотя и подошел почти вплотную к рубежу пятидесятилетия, совершенно не считал себя стариком. А его другу было всего тридцать с небольшим.
Впрочем, несчастного Джованни можно было понять. Судьба в последнее время была немилосердна к нему — тут у любого опустились бы руки. Нет, с торговлей у дома Арнольфини все было хорошо — их шелковое дело процветало. Но вот личная жизнь Джованни совершенно не задалась… Дважды вдовец. Сначала похоронил Констанцию, а теперь вот и Маргерита покинула его навсегда.
И главное, ничто ведь не предвещало! Молоденькая, хорошенькая Маргерита была абсолютно здорова и легко переносила беременность. Никто не мог подумать, что тяжелые роды унесут на тот свет и ее, и новорожденного младенца…
Что ж, Джованни еще очень далеко до старости. Будем надеяться, Всевышний не оставит его своей милостью. Глядишь, третий брак окажется счастливее двух первых. За невестой, при его богатстве, дело не станет. Может, привезет себе жену из родной Италии, как это было с Констанцией… Впрочем, та быстро зачахла в бессолнечном северном климате — так что, наверное, не стоит повторять этот печальный опыт… Пусть лучше вновь выберет жену из местных — мало ли во Фландрии красивых и благонравных девиц!
Мудрыми печальными глазами смотрел Ян ван Эйк на молодого купца, который, ссутулившись, пил вино и медленно, словно во сне, ел пирог, отщипывая от него мелкие кусочки. На бледных щеках Джованни блестели дорожки невысохших слез.
Все проходит. И это пройдет…
Вот и положен последний мазок. Собственно, работа над картиной была закончена еще в июне. Но сейчас, после смерти Маргериты, пришлось внести в нее некоторые изменения апостериори — так захотел Джованни. Ян согласился, хотя у него сжималось сердце от некоторых деталей. Какое горькое слово — «апостериори»…
Маргерита… Он прекрасно помнил ее, хотя и видел всего несколько раз — когда она ему позировала. Его умиляло, что эта пятнадцатилетняя девочка носит то же имя, что и две дорогие ему женщины — его сестра и его жена. Правда, она не была похожа ни на одну них — наивная глупышка с круглым свежим личиком. Впрочем, к чему лукавить? Лицом она все же слегка напоминала его жену — в далекие годы ее юности…
Ян был рад за друга, так как видел, что Маргерита любит не богатство Джованни (как это было с той же Констанцией, например), а его самого. И Ян изо всех сил постарался отобразить этот ее застенчивый и смущенный взгляд обожания, устремленный на мужа. А с какой доверчивостью она вложила свою ладошку в ладонь Джованни! Ее, кажется, ничуть не волнует, что супруг протянул ей для брачного обета левую руку, ибо это «брак левой руки».
Страница 1 из 3
