Фандом: Ориджиналы. «Портрет четы Арнольфини» — одно из наиболее загадочных произведений мировой живописи. Я предлагаю свою версию истории его создания. Ян ван Эйк вносит изменения в композицию этого двойного портрета — так сказать, апостериори. Неожиданно художник приходит к выводу, что его мастерство сможет помочь его другу, купцу Арнольфини, пережить личную драму.
Добавить в моё избранное
9 мин, 6 сек 18549
То есть такой, в котором жена намного ниже мужа по положению в обществе, вследствие чего после его смерти ни она сама, ни ее дети не могут претендовать на наследство.
По сути, подобный союз — это в какой-то мере авантюра для женщины, чреватая опасностью остаться на старости лет (а то и гораздо раньше) в бедности. Конечно, совсем уж нищета вдове в подобном браке не грозила. Во-первых, по брачному контракту ей полагалась некоторая сумма денег после смерти супруга. Благодаря щедрости Джованни это была, в данном случае, немалая сумма (при условии, что к моменту своей смерти он не разорился бы). Ян знал это точно: будучи свидетелем бракосочетания, он читал контракт.
Кроме того, вдову от такого брака могли содержать и собственные родные — если, конечно, имели на это необходимые средства. Но отец Маргериты отвернулся от нее, разозленный тем, что она спуталась с купцом. Он мечтал, чтобы она вступила в обычный законный брак с кем-нибудь попроще, чем этот расфуфыренный итальянец, которому он, простой фламандский мясник, видите ли, был не ровня… Мясник ненавидел купца не только за это, но и за то, что тот соблазнил его дочь, и замуж она пошла уже беременной.
Другими словами, теперь вся жизнь Маргериты зависела исключительно от воли супруга — больше ей опереться было не на кого. Но Маргериту это не испугало и не остановило. Она хотела быть с Джованни. Несмотря ни на что.
Художник скользнул взглядом по изображению. Да, теперь все так, как надо. Кое-какие из деталей он изменил по указанию друга, а кое-что поменял по своему почину — Джованни поймет и оценит. Теперь здесь повсюду щедро рассыпаны подсказки, которые скажут внимательному зрителю не меньше, чем иная притча.
Впрочем, мыслью о множестве зрителей Ян ван Эйк тешил себя просто так, из творческого тщеславия. Он знал, что Джованни не собирался никому показывать эту картину. Бедняга хранил ее в своей осиротевшей спальне, рядом с кроватью, которая теперь была слишком просторной для него… Но Ян понимал, что как только в этой спальне появится новая хозяйка — а она появится, ибо Джованни еще достаточно молод! — картина, скорее всего, будет отправлена в другую комнату особняка Арнольфини. А то и вовсе продана кому-нибудь. И тогда зрители оценят, наконец, мастерство автора этого двойного портрета!
Но даже несмотря на такие эгоистичные мысли, Ян прежде всего сочувствовал другу. Мог ли он думать три месяца назад, когда сразу после бракосочетания писал эту картину, что совсем скоро ему придется дополнить тщательно выписанную сцену обручения Джованни и Маргериты тайными приметами вдовства безутешного супруга?
Вот апельсины. Точнее, они были апельсинами три месяца назад. Несколько новых оттенков тона, несколько мазков для изменения формы — и яркие «китайские яблоки», символы плодородия и намек на грехопадение в раю, превратились в тусклые померанцы — банальную примету фламандской купеческой роскоши и… намек на горечь вдовства.
В люстре над головами новобрачных Ян по просьбе друга «потушил» одну из двух свечей… Погасшая свеча — угасшая жизнь. В данном случае, сразу две угасших жизни — Маргериты и ее ребенка… Но одну горящую свечу, над головой Джованни, все же пришлось оставить — как символ всевидящего Христа. Так делается для браков, заключенных без свидетелей. Правда, у этого бракосочетания свидетели были — Яну ли этого не знать? Однако«затушить» все свечи в люстре Ян не рискнул — это попахивало богохульством. И вообще, для него сейчас ее огонек символизировал душу Джованни, сгорающую в пламени тяжкого горя.
Некоторые детали даже и без всяких изменений со стороны художника теперь звучали по-другому. Если приглядеться, то как-то нехорошо ухмыляется дракон у ног святой Маргериты на резном набалдашнике спинки кресла. Да, на сей раз победил он, а не Маргерита. Покровительница рожениц не смогла помочь своей юной тезке, и дракон смерти унес жену Джованни в мир иной…
На этот резной набалдашник Ян ван Эйк сегодня «подвесил» кропило, которого не было в исходном варианте. На вид оно напоминает и метелочку для пыли, и даже розги… Пусть в дальнейшем люди видят в этом предмете кто что хочет. В конце концов, метелочка — знак хозяйственности и моральной чистоты супруги, а розги — в том числе и символ«жезла жизни», недаром ими шутливо стегают женихов на сельских свадьбах. Но для Яна ван Эйка и его друга Джованни это было именно кропило. Ведь святой водой обрызгивают и усопших…
Иронично-печально выглядела сейчас собачка у ног супругов. Это домашний любимец Маргериты, брюссельский грифон Мартин. Но для Яна это был не столько образ конкретной собачки, сколько традиционный символ. Причем внося его в композицию, художник позволил себе некоторую вольность. Собачек изображают как символ верности в браке — рядом с почтенными дамами. Но именно что дамами, а не мужчинами! Будем честны: от мужчины в браке общество требует чего угодно, но только не верности… И это разумно.
По сути, подобный союз — это в какой-то мере авантюра для женщины, чреватая опасностью остаться на старости лет (а то и гораздо раньше) в бедности. Конечно, совсем уж нищета вдове в подобном браке не грозила. Во-первых, по брачному контракту ей полагалась некоторая сумма денег после смерти супруга. Благодаря щедрости Джованни это была, в данном случае, немалая сумма (при условии, что к моменту своей смерти он не разорился бы). Ян знал это точно: будучи свидетелем бракосочетания, он читал контракт.
Кроме того, вдову от такого брака могли содержать и собственные родные — если, конечно, имели на это необходимые средства. Но отец Маргериты отвернулся от нее, разозленный тем, что она спуталась с купцом. Он мечтал, чтобы она вступила в обычный законный брак с кем-нибудь попроще, чем этот расфуфыренный итальянец, которому он, простой фламандский мясник, видите ли, был не ровня… Мясник ненавидел купца не только за это, но и за то, что тот соблазнил его дочь, и замуж она пошла уже беременной.
Другими словами, теперь вся жизнь Маргериты зависела исключительно от воли супруга — больше ей опереться было не на кого. Но Маргериту это не испугало и не остановило. Она хотела быть с Джованни. Несмотря ни на что.
Художник скользнул взглядом по изображению. Да, теперь все так, как надо. Кое-какие из деталей он изменил по указанию друга, а кое-что поменял по своему почину — Джованни поймет и оценит. Теперь здесь повсюду щедро рассыпаны подсказки, которые скажут внимательному зрителю не меньше, чем иная притча.
Впрочем, мыслью о множестве зрителей Ян ван Эйк тешил себя просто так, из творческого тщеславия. Он знал, что Джованни не собирался никому показывать эту картину. Бедняга хранил ее в своей осиротевшей спальне, рядом с кроватью, которая теперь была слишком просторной для него… Но Ян понимал, что как только в этой спальне появится новая хозяйка — а она появится, ибо Джованни еще достаточно молод! — картина, скорее всего, будет отправлена в другую комнату особняка Арнольфини. А то и вовсе продана кому-нибудь. И тогда зрители оценят, наконец, мастерство автора этого двойного портрета!
Но даже несмотря на такие эгоистичные мысли, Ян прежде всего сочувствовал другу. Мог ли он думать три месяца назад, когда сразу после бракосочетания писал эту картину, что совсем скоро ему придется дополнить тщательно выписанную сцену обручения Джованни и Маргериты тайными приметами вдовства безутешного супруга?
Вот апельсины. Точнее, они были апельсинами три месяца назад. Несколько новых оттенков тона, несколько мазков для изменения формы — и яркие «китайские яблоки», символы плодородия и намек на грехопадение в раю, превратились в тусклые померанцы — банальную примету фламандской купеческой роскоши и… намек на горечь вдовства.
В люстре над головами новобрачных Ян по просьбе друга «потушил» одну из двух свечей… Погасшая свеча — угасшая жизнь. В данном случае, сразу две угасших жизни — Маргериты и ее ребенка… Но одну горящую свечу, над головой Джованни, все же пришлось оставить — как символ всевидящего Христа. Так делается для браков, заключенных без свидетелей. Правда, у этого бракосочетания свидетели были — Яну ли этого не знать? Однако«затушить» все свечи в люстре Ян не рискнул — это попахивало богохульством. И вообще, для него сейчас ее огонек символизировал душу Джованни, сгорающую в пламени тяжкого горя.
Некоторые детали даже и без всяких изменений со стороны художника теперь звучали по-другому. Если приглядеться, то как-то нехорошо ухмыляется дракон у ног святой Маргериты на резном набалдашнике спинки кресла. Да, на сей раз победил он, а не Маргерита. Покровительница рожениц не смогла помочь своей юной тезке, и дракон смерти унес жену Джованни в мир иной…
На этот резной набалдашник Ян ван Эйк сегодня «подвесил» кропило, которого не было в исходном варианте. На вид оно напоминает и метелочку для пыли, и даже розги… Пусть в дальнейшем люди видят в этом предмете кто что хочет. В конце концов, метелочка — знак хозяйственности и моральной чистоты супруги, а розги — в том числе и символ«жезла жизни», недаром ими шутливо стегают женихов на сельских свадьбах. Но для Яна ван Эйка и его друга Джованни это было именно кропило. Ведь святой водой обрызгивают и усопших…
Иронично-печально выглядела сейчас собачка у ног супругов. Это домашний любимец Маргериты, брюссельский грифон Мартин. Но для Яна это был не столько образ конкретной собачки, сколько традиционный символ. Причем внося его в композицию, художник позволил себе некоторую вольность. Собачек изображают как символ верности в браке — рядом с почтенными дамами. Но именно что дамами, а не мужчинами! Будем честны: от мужчины в браке общество требует чего угодно, но только не верности… И это разумно.
Страница 2 из 3
