Фандом: Ориджиналы. Настало время подвести итог пути и собраться с силами, чтобы принять своё поражение. Или напротив — нанести решающий удар врагам короны.
Добавить в моё избранное
93 мин, 17 сек 16817
— А в наше время разве умерло? — недоумённо спросил Толя.
— Нет, это человек разучился смотреть и видеть.
— Знаете, когда я листал Изборник, мне показалось, что страницы живут какой-то своей жизнью… — признался Толя. — Другое дело, живы ли они сами по себе или только потому, что писец вкладывал в них своё искусство, а значит, и частичку своей души…
Люциус пронзительно посмотрел на него, и Толя чуть съёжился под этим взглядом: он знал, что так герцог смотрит на добычу, будь это книга, женщина или неосторожная куропатка в поле.
— А вы схватываете на лету, — произнёс министр. — Вспомнили мой давнишний урок о классах существительных?
— Что существительные делятся на наименования людей, животных, природных явлений, абстрактных понятий и вещей, сделанных руками человека? Нет, не вспоминал, — ответил Толя, в смущении перечислив всё, что знал. — Я так сказал.
— Интуиция у вас, кстати, неплохая, — глядя на него всё так же, прокомментировал Люциус. — Вы умеете систематизировать знания и использовать их в неожиданных областях, а это многого стоит. Может, вас тоже в университет отправить, а? Хотите?
— С Хауруном? — уточнил Толя, вспомнив их разговор при выезде из Керминора.
Люциус рассмеялся.
— Вот образчик верного наперсника! — воскликнул он.
— Я по-другому не могу, милорд, — смущённо, но твёрдо сказал Толя. — Я давал ему клятву…
Министр махнул рукой:
— Клятву давали все, верны ей единицы, так что не обольщайтесь насчёт остальных… Ну, что же вы, тащите сюда перо, чернильницу, бумагу — начертите мне таблицу глагольных окончаний. Активный залог, настоящее время. Нужно же проверить вашу интуицию. Да учебник-то закройте, чтобы не подсматривать… Уже царила глубокая ночь, когда Толя понял, что засыпает, лёжа на ковре у камина вместе с министром среди вороха пергаментов.
— Ну вот же, здесь вы написали «потому что», а сейчас говорите «ибо» — подумайте, что лучше, если вы переводите старинную книгу, — тормошил его Люциус. — И запомните, что они сражались не с кем-то, а друг с другом, значит, какой здесь будет залог? — Ибо«лучше, — зевал Толя, — передаёт ощущение старинной речи. А залог здесь взаимный, и окончание» рирн«… А-а-ах…»
— Верно, записывайте, потом тетрадь заведёте… Да не нашими буквами! Да не так, морфемы имеют собственное написание, потому и письменность древняя зовётся фонетико-иероглифической… Вот так — напишите двадцать раз. Я пока поищу, чем вас озадачить… «И когда встал Летучий на облаках»… Нет, это не то… Хотя — как перевести: «Летучий» или оставить«Линэрмес»? Что скажете?
Менестрель внезапно поймал себя на том, что гладит кончиками пальцев длинные светлые пряди, метущие ковёр, — вероятно, желание спать сказывалось на самоконтроле. Очнулся он только тогда, когда понял, что Люциус уже не бормочет что-то и не листает Изборник.
— Да что ж вы всё как воруете? — тихо произнёс герцог, как показалось Толе, даже с какой-то жалостью.
— Что мне гнев ваш, если звёзд не станет? — прошептал в ответ Толя. Ему почему-то стало всё равно, что министр сделает с ним за эту нечаянно прорвавшуюся нежность. Но не было ни презрительного жеста, ничего, что выдавало бы неприятия. Напротив, Люциус неожиданно улыбнулся — Толя не осмелился на него посмотреть, но понял по голосу:
— Почти стихи. Запишите, а то забудете.
Менестрель, сгорая от смущения, нацарапал на листочке пафосную фразу. Дождавшись, пока он закончит, Люциус протянул руку, коснулся его подбородка, заставив отпрянуть, посмотрел изучающе, проникая взглядом в самое сердце. «Ершишься, как кот камышовый», — вспомнил Толя слова Хауруна и подавил в себе желание убежать.
— А ведь мать вас лаской не баловала, — сделал вывод министр.
— Откуда вы знаете? — хрипло спросил Толя, из последних сил заставляя себя смотреть прямо в серые глаза, но не различая их выражения.
— Видно. Хотите приласкаться и не знаете, как. Или дело во мне? Хауруна-то вы не боитесь.
— Меня тянет к вам, — как будто со стороны услышал менестрель свой голос. Сонливость давно сняло как рукой. — Тянет, и я ничего не могу сделать. Мне стыдно, что я не могу справиться с собой, и ещё страшно обжечься. Страшно, что вот сейчас вы улыбаетесь, а через секунду проступит что-то страшное, и я погиб.
— Спасибо, что поделились, — сказал Люциус, помолчав, и Толя, к безмерному своему удивлению, понял, что он абсолютно серьёзен. — Я предполагал что-то подобное.
— А ещё мне страшно оттого, что это вообще происходит. Я не понимаю, почему, — договорил менестрель, и на этот раз слова дались ему легче.
— В этом нет ничего страшного, — успокоил его министр. — Когда-нибудь вы поймёте, что никто не идеален. Что у меня есть свои слабости, что я совершал ошибки, что есть вещи, за которые мне стыдно… Короче говоря, однажды вы перерастёте подражание и пойдёте своей дорогой.
— Нет, это человек разучился смотреть и видеть.
— Знаете, когда я листал Изборник, мне показалось, что страницы живут какой-то своей жизнью… — признался Толя. — Другое дело, живы ли они сами по себе или только потому, что писец вкладывал в них своё искусство, а значит, и частичку своей души…
Люциус пронзительно посмотрел на него, и Толя чуть съёжился под этим взглядом: он знал, что так герцог смотрит на добычу, будь это книга, женщина или неосторожная куропатка в поле.
— А вы схватываете на лету, — произнёс министр. — Вспомнили мой давнишний урок о классах существительных?
— Что существительные делятся на наименования людей, животных, природных явлений, абстрактных понятий и вещей, сделанных руками человека? Нет, не вспоминал, — ответил Толя, в смущении перечислив всё, что знал. — Я так сказал.
— Интуиция у вас, кстати, неплохая, — глядя на него всё так же, прокомментировал Люциус. — Вы умеете систематизировать знания и использовать их в неожиданных областях, а это многого стоит. Может, вас тоже в университет отправить, а? Хотите?
— С Хауруном? — уточнил Толя, вспомнив их разговор при выезде из Керминора.
Люциус рассмеялся.
— Вот образчик верного наперсника! — воскликнул он.
— Я по-другому не могу, милорд, — смущённо, но твёрдо сказал Толя. — Я давал ему клятву…
Министр махнул рукой:
— Клятву давали все, верны ей единицы, так что не обольщайтесь насчёт остальных… Ну, что же вы, тащите сюда перо, чернильницу, бумагу — начертите мне таблицу глагольных окончаний. Активный залог, настоящее время. Нужно же проверить вашу интуицию. Да учебник-то закройте, чтобы не подсматривать… Уже царила глубокая ночь, когда Толя понял, что засыпает, лёжа на ковре у камина вместе с министром среди вороха пергаментов.
— Ну вот же, здесь вы написали «потому что», а сейчас говорите «ибо» — подумайте, что лучше, если вы переводите старинную книгу, — тормошил его Люциус. — И запомните, что они сражались не с кем-то, а друг с другом, значит, какой здесь будет залог? — Ибо«лучше, — зевал Толя, — передаёт ощущение старинной речи. А залог здесь взаимный, и окончание» рирн«… А-а-ах…»
— Верно, записывайте, потом тетрадь заведёте… Да не нашими буквами! Да не так, морфемы имеют собственное написание, потому и письменность древняя зовётся фонетико-иероглифической… Вот так — напишите двадцать раз. Я пока поищу, чем вас озадачить… «И когда встал Летучий на облаках»… Нет, это не то… Хотя — как перевести: «Летучий» или оставить«Линэрмес»? Что скажете?
Менестрель внезапно поймал себя на том, что гладит кончиками пальцев длинные светлые пряди, метущие ковёр, — вероятно, желание спать сказывалось на самоконтроле. Очнулся он только тогда, когда понял, что Люциус уже не бормочет что-то и не листает Изборник.
— Да что ж вы всё как воруете? — тихо произнёс герцог, как показалось Толе, даже с какой-то жалостью.
— Что мне гнев ваш, если звёзд не станет? — прошептал в ответ Толя. Ему почему-то стало всё равно, что министр сделает с ним за эту нечаянно прорвавшуюся нежность. Но не было ни презрительного жеста, ничего, что выдавало бы неприятия. Напротив, Люциус неожиданно улыбнулся — Толя не осмелился на него посмотреть, но понял по голосу:
— Почти стихи. Запишите, а то забудете.
Менестрель, сгорая от смущения, нацарапал на листочке пафосную фразу. Дождавшись, пока он закончит, Люциус протянул руку, коснулся его подбородка, заставив отпрянуть, посмотрел изучающе, проникая взглядом в самое сердце. «Ершишься, как кот камышовый», — вспомнил Толя слова Хауруна и подавил в себе желание убежать.
— А ведь мать вас лаской не баловала, — сделал вывод министр.
— Откуда вы знаете? — хрипло спросил Толя, из последних сил заставляя себя смотреть прямо в серые глаза, но не различая их выражения.
— Видно. Хотите приласкаться и не знаете, как. Или дело во мне? Хауруна-то вы не боитесь.
— Меня тянет к вам, — как будто со стороны услышал менестрель свой голос. Сонливость давно сняло как рукой. — Тянет, и я ничего не могу сделать. Мне стыдно, что я не могу справиться с собой, и ещё страшно обжечься. Страшно, что вот сейчас вы улыбаетесь, а через секунду проступит что-то страшное, и я погиб.
— Спасибо, что поделились, — сказал Люциус, помолчав, и Толя, к безмерному своему удивлению, понял, что он абсолютно серьёзен. — Я предполагал что-то подобное.
— А ещё мне страшно оттого, что это вообще происходит. Я не понимаю, почему, — договорил менестрель, и на этот раз слова дались ему легче.
— В этом нет ничего страшного, — успокоил его министр. — Когда-нибудь вы поймёте, что никто не идеален. Что у меня есть свои слабости, что я совершал ошибки, что есть вещи, за которые мне стыдно… Короче говоря, однажды вы перерастёте подражание и пойдёте своей дорогой.
Страница 9 из 27
