Дядя Джон

Он сбрил бородку, и я не мог не улыбнуться этому обстоятельству.

— Доброе утро, Уотсон. Вы тоже плохо спали?

— Да. Уснёшь тут.

Взгляд Холмса был таким тёплым, что я не удержался от изъявления чувств: подошёл к нему и, наклонившись, взял за плечи.

— Без бородки вам определённо лучше. А то вы были похожи на дядю Сэма с карикатур.

Холмс улыбнулся.

Я не знал, о чём говорить. То есть я хотел бы сейчас обнять его и сказать, как скучал по нему, как мне его не хватало, но слова застряли в горле.

— А вы нашли свой халат в шкафу, — сказал я невпопад.

— Да, он был заботливо завёрнут в папиросную бумагу и не запылился, — ответил Холмс, всё так же улыбаясь. — Как и моя пижама.

— У вас на сегодняшний день есть какие-нибудь планы? — спросил я, садясь в кресло.

— Нет.

— Вы же хотели обналичить чек, — усмехнулся я.

— Господи, Уотсон, неужели вы поверили, что я всерьёз?

Кажется, я покраснел.

— Конечно, раньше я пользовался деньгами фон Борка, — сказал Холмс. — Мне ведь приходилось соблюдать строжайшую конспирацию. Наш прусский приятель должен был быть уверен, что я очень заинтересован в его гонорарах.

— Британия вступит в войну? — спросил я.

— Да. Это лишь вопрос ближайших суток, — Холмс устало провёл рукой по лицу. — И война будет долгой.

— Господи помилуй, — пробормотал я.

— Боюсь, Уотсон, он никого не помилует. Раз человечество само себя помиловать не в состоянии.

Он встал, отошёл к окну, достав сигареты и закуривая.

— Было очень тяжело? — спросил я тихо.

— Достаточно. Главным образом, в моральном плане. К сожалению, должен сказать, что никакого особого влияния на события то, что я делал, не окажет. Война не станет менее кровопролитной или менее затяжной. Меня утешает, пожалуй, только то, что я, возможно, спас хотя бы несколько десятков наших парней, которые скоро окажутся в Европе, в самом пекле.

Я подошёл к Холмсу и обнял его за плечи.

— Это уже немало, мой дорогой.

— Надеюсь, вы простите меня, Уотсон.

— За что?

— Вы, конечно, вернётесь на военную службу, но вас оставят в тылу. Простите меня, мой друг. Мне хватило англо-бурской войны.

А мне хватило только этой фразы, чтобы понять, что я — старый кретин, болван и круглый идиот. Я дёрнул за шнур и опустил шторы окна, у которого мы стояли. И крепко обнял Холмса.

— Боже, как голова болит, — пожаловался он, стискивая меня в объятиях.

— Вы плохо спали ночью, — промолвил я, оглаживая его плечи.

— Я совсем не спал.

— До завтрака ещё далеко, — ответил я, кляня себя мысленно на чём свет стоит, — и его вообще можно немного отложить.

Господи, когда и где я только вообще понабрался этого ненормального эзопова языка?

— Я пойду распоряжусь, а вы поднимайтесь в спальню, мой дорогой.

— В чью?

— В данном случае всё равно — кровати-то одинаковой ширины.

У него в глазах вдруг промелькнуло такое жёсткое выражение, которого я раньше никогда не видел. Мне даже показалось, что он меня ударит. Поделом, впрочем.

Но он только молча отстранился и вышел из гостиной.

Когда через пять минут я вошёл к себе в спальню, Холмс стоял перед кроватью, застыв как соляной столб.

— Ну, что же вы не ложитесь? — шепнул я.

Снял халат, откинул одеяло в сторону. Холмс не стал ждать повторного приглашения, хотя движения его были немного скованными, когда он раздевался и ложился ко мне в постель. Когда я его обнял, мне стало так стыдно — не передать словами. По своей глупости я лишил нас обоих гораздо более важной близости, гораздо более важного ощущения — что рядом родной человек.

Мы вцепились друг в друга и просто лежали так какое-то время. Я не помню, кто говорил про половину человека, если я вообще не фантазировал насчёт чьей-то цитаты. Но я чувствовал, что опять обретаю утраченную цельность.

Сама же близость была долгой, неторопливой и окрашенная какой-то щемящей нежностью. Я был так полон ею, что из последних сил сдерживался, чтобы не разрыдаться, как старая сентиментальная матрона. Наверное, даже в наши золотые годы мы столько не целовались, как в это утро перед концом старого мира. Когда всё вокруг готово обрушиться и сгореть в пекле, что ещё остаётся людям, кроме любви?

Наконец Холмс затих, устроив заметно поседевшую за прошедшие два года голову у меня на груди.

— Простите меня, если можете, — шепнул я, собравшись наконец с духом. — Простите меня, душа моя. Простите мою трусость. Мы никогда больше не расстанемся.

Холмс не ответил. Он дышал спокойно и ровно. Заснул.

Улыбнувшись, я отвёл в сторону упрямую чёлку и поцеловал его в лоб, пересечённый морщинами.

— А что если нам поехать за границу? — спросил Уилл.