Фандом: Гарри Поттер. Не побирайте на улицах всякий мусор, пусть даже и нужный… Чревато последствиями.
Добавить в моё избранное
27 мин, 19 сек 18596
… Рыжеволосый юноша с гордостью демонстрирует брату свой отличный аттестат…
… Молодая черноволосая женщина надменно раскланивается с многочисленными гостями, стоя рука об руку с мужем…
… Двойное кольцо авроров вокруг израненного, еще не старого мужчины…
… Черные кудри, волной рассыпавшиеся по каменному полу Большого зала…
Все кончено, сказал себе Родольфус. Их больше нет. И семьи у меня тоже больше нет.
— О ней-то я и думаю, тварь, — прошипел он, из последних сил сдерживая рвущуюся наружу злость. — Круцио максима!
Родольфус никогда не понимал Беллу, пытавшую маглов ради развлечения. Нет, он, конечно, тоже отнюдь не ангел, но все-таки, допрос с пристрастием и пытка — немного разные вещи.
Если это делается ради добычи информации — то допрос.
Если ради удовольствия — то пытка. Издевательство, инквизиторство, садизм, — называйте как хотите, суть не меняется. Родольфус этого не любил. Слишком грязно, слишком неизящно. Не вульгарно, конечно, но… На вкус и цвет, как известно, товарищей нет.
Теперь он, кажется, понимал, что в этом далеко не лучшем развлечении находила покойная Белла.
Очень хорошая возможность выпустить накопившиеся дрянные эмоции, не вредя при этом себе самому.
Тело маглолюбца то свивалось жгутом, то сжималось в комок, повинуясь причудливым фигурам, выписываемым палочкой Родольфуса. Морские узлы, древние руны, очертания деревьев и животных… Несчастный Уизли был абсолютно беззащитен перед потоком боли и ненависти, накопленными за четырнадцать лет Азкабана и несколько последних месяцев. Мужчина дергался на крюке, взмывал то вверх к потолку, то резко повисал на веревках, стягивающих его руки, отчего рвались мышцы и трещали кости в плечах, расцарапывал ногтями ладони… Но было в этом что-то неправильное, что-то, чего Родольфус никак не мог понять. Наконец сообразил.
Уизли не кричал.
Родольфус нахмурился и опустил палочку. Нет, так они не договаривались. Что это за пытка, если подсудимый молчит как под Силенцио?
— Нет, ублюдок, меня не проведешь, — прошептал он, облизывая губы. Его била крупная дрожь; пот застилал глаза. — Дашь голос, сволочь! Дашь!
В Древней Греции скульпторы считались очень уважаемыми людьми. Богачи платили им огромные деньги за работу, приглашали на симпозиумы, подолгу беседовали об искусстве… Но и работали те скульпторы в больших и светлых мастерских, с превосходными инструментами и лучшим мрамором в Европе.
Родольфус Лестрейндж тоже был скульптором. Только вот работал он в низком вонючем подвале, вместо мрамора у него была человеческая плоть, а вместо инструментов — старый, еще отцовский, охотничий нож.
Он погружал его не очень глубоко — на сантиметр или два, чтобы не повредить важные кровеносные сосуды — так все закончится очень быстро… Нож медленно выписывал по телу Уизли вензеля всех членов семейства Лестрейндж и скандинавские руны. Кровь — ярко-алая, гриффиндорская — сочилась изо всех порезов. Родольфус вытирал ее полой рубашки и сосредоточенно продолжал свое дело. Это ложь, что кровь у всех одна. У Уизли она грязная, как у маглов, и пахнет тоже грязью — прокисшей деревенской грязью, свиным навозом и ржавчиной. И цвет тут вовсе не при чем.
Через полчаса Артур Уизли напоминал плохо разделанную говяжью тушу. Родольфус остановился, переводя дух, и сплюнул на пол. На сегодня хватит.
— Лучше молчите, Артур, — устало произнес он. — Своими попытками разбудить во мне человека вы делаете себе только хуже. До новой встречи.
Дверь, грязная кровать, окровавленный нож летит в угол. Уизли, конечно же, его не услышал — он потерял сознание еще до того, как Родольфус приступил к «резьбе». Видно, болевой шок был настолько силен, что даже Эннервейт не помог. Опять ты перегнул палку, Руди. В следующий раз будешь умнее.
Не стоило маглолюбцу заговаривать с ним о семье. Ой, не стоило… Глядишь, целее был бы. Он ведь сначала действительно хотел только поговорить.
Думать о них было… больно. Не неприятно, а именно больно — каждое воспоминание резало, словно нож, по и без того искореженной дементорами душе. В особенности, воспоминание о Беллатрикс.
К известию об аресте Рабастана Родольфус отнесся как-то даже слишком спокойно — что ж, опять нарвался, этого следовало ожидать. Когда узнал о его самоубийстве, то только одобрительно хмыкнул — малыш сделал то, что должен был сделать. Первое правило фамильного кодекса Лестрейнджей — врагу живым не даваться!
А вот смерть Беллы стала для него ударом. И дело тут было вовсе не в любви, которой между ними изначально не было.
Белла была для Родольфуса чем-то самим собой разумеющимся — тем, что должно находиться рядом, в радиусе двух метров, что бы ни случилось. Его самостоятельно живущей и мыслящей, но неотделимой частью. Он просто не мог представить, как это — быть в бою или где-то еще без Беллатрикс.
… Молодая черноволосая женщина надменно раскланивается с многочисленными гостями, стоя рука об руку с мужем…
… Двойное кольцо авроров вокруг израненного, еще не старого мужчины…
… Черные кудри, волной рассыпавшиеся по каменному полу Большого зала…
Все кончено, сказал себе Родольфус. Их больше нет. И семьи у меня тоже больше нет.
— О ней-то я и думаю, тварь, — прошипел он, из последних сил сдерживая рвущуюся наружу злость. — Круцио максима!
Родольфус никогда не понимал Беллу, пытавшую маглов ради развлечения. Нет, он, конечно, тоже отнюдь не ангел, но все-таки, допрос с пристрастием и пытка — немного разные вещи.
Если это делается ради добычи информации — то допрос.
Если ради удовольствия — то пытка. Издевательство, инквизиторство, садизм, — называйте как хотите, суть не меняется. Родольфус этого не любил. Слишком грязно, слишком неизящно. Не вульгарно, конечно, но… На вкус и цвет, как известно, товарищей нет.
Теперь он, кажется, понимал, что в этом далеко не лучшем развлечении находила покойная Белла.
Очень хорошая возможность выпустить накопившиеся дрянные эмоции, не вредя при этом себе самому.
Тело маглолюбца то свивалось жгутом, то сжималось в комок, повинуясь причудливым фигурам, выписываемым палочкой Родольфуса. Морские узлы, древние руны, очертания деревьев и животных… Несчастный Уизли был абсолютно беззащитен перед потоком боли и ненависти, накопленными за четырнадцать лет Азкабана и несколько последних месяцев. Мужчина дергался на крюке, взмывал то вверх к потолку, то резко повисал на веревках, стягивающих его руки, отчего рвались мышцы и трещали кости в плечах, расцарапывал ногтями ладони… Но было в этом что-то неправильное, что-то, чего Родольфус никак не мог понять. Наконец сообразил.
Уизли не кричал.
Родольфус нахмурился и опустил палочку. Нет, так они не договаривались. Что это за пытка, если подсудимый молчит как под Силенцио?
— Нет, ублюдок, меня не проведешь, — прошептал он, облизывая губы. Его била крупная дрожь; пот застилал глаза. — Дашь голос, сволочь! Дашь!
В Древней Греции скульпторы считались очень уважаемыми людьми. Богачи платили им огромные деньги за работу, приглашали на симпозиумы, подолгу беседовали об искусстве… Но и работали те скульпторы в больших и светлых мастерских, с превосходными инструментами и лучшим мрамором в Европе.
Родольфус Лестрейндж тоже был скульптором. Только вот работал он в низком вонючем подвале, вместо мрамора у него была человеческая плоть, а вместо инструментов — старый, еще отцовский, охотничий нож.
Он погружал его не очень глубоко — на сантиметр или два, чтобы не повредить важные кровеносные сосуды — так все закончится очень быстро… Нож медленно выписывал по телу Уизли вензеля всех членов семейства Лестрейндж и скандинавские руны. Кровь — ярко-алая, гриффиндорская — сочилась изо всех порезов. Родольфус вытирал ее полой рубашки и сосредоточенно продолжал свое дело. Это ложь, что кровь у всех одна. У Уизли она грязная, как у маглов, и пахнет тоже грязью — прокисшей деревенской грязью, свиным навозом и ржавчиной. И цвет тут вовсе не при чем.
Через полчаса Артур Уизли напоминал плохо разделанную говяжью тушу. Родольфус остановился, переводя дух, и сплюнул на пол. На сегодня хватит.
— Лучше молчите, Артур, — устало произнес он. — Своими попытками разбудить во мне человека вы делаете себе только хуже. До новой встречи.
Дверь, грязная кровать, окровавленный нож летит в угол. Уизли, конечно же, его не услышал — он потерял сознание еще до того, как Родольфус приступил к «резьбе». Видно, болевой шок был настолько силен, что даже Эннервейт не помог. Опять ты перегнул палку, Руди. В следующий раз будешь умнее.
Не стоило маглолюбцу заговаривать с ним о семье. Ой, не стоило… Глядишь, целее был бы. Он ведь сначала действительно хотел только поговорить.
Думать о них было… больно. Не неприятно, а именно больно — каждое воспоминание резало, словно нож, по и без того искореженной дементорами душе. В особенности, воспоминание о Беллатрикс.
К известию об аресте Рабастана Родольфус отнесся как-то даже слишком спокойно — что ж, опять нарвался, этого следовало ожидать. Когда узнал о его самоубийстве, то только одобрительно хмыкнул — малыш сделал то, что должен был сделать. Первое правило фамильного кодекса Лестрейнджей — врагу живым не даваться!
А вот смерть Беллы стала для него ударом. И дело тут было вовсе не в любви, которой между ними изначально не было.
Белла была для Родольфуса чем-то самим собой разумеющимся — тем, что должно находиться рядом, в радиусе двух метров, что бы ни случилось. Его самостоятельно живущей и мыслящей, но неотделимой частью. Он просто не мог представить, как это — быть в бою или где-то еще без Беллатрикс.
Страница 3 из 8
