Фандом: Гарри Поттер. Не побирайте на улицах всякий мусор, пусть даже и нужный… Чревато последствиями.
Добавить в моё избранное
27 мин, 19 сек 18607
Уважал — да, считался с ее мнением — да, оберегал — да, однако не любил. Но, хорошо или плохо, он прожил с ней без малого четверть века, пусть даже большую часть этого срока и в Азкабане. А этого вполне достаточно, чтобы вытрясти за нее душу из кого угодно.
— Эннервейт!
Взгляд осквернителя крови стал осмысленнее. Он поднял голову и в упор посмотрел на Родольфуса:
— Зачем?
— Еще не догадались, сэр? — издевательски протянул тот.
— Я не про это… Зачем вы привели меня в сознание?
— Я хочу, чтобы вы смотрели на меня, Артур, — Родольфус дрожащей рукой провел по мокрым от пота волосам. — Я хочу, чтобы смотрели на меня и запомнили все.
Он оглядел подвал — холодно и сосредоточенно, как всегда делал перед началом допроса. Помнится, покойный Антонин говорил: «Руди, не злись, а то у тебя тогда ни берегов, ни маяков не видать — чисто Чикатилло!». Что же, проверим это на практике еще раз.
— Инседио!
Замусоренный пол вспыхнул по углам, точно спичка. Уизли сразу же часто задышал — температура в помещении резко повысилась, и ему стало жарко. Родольфусу, напротив жарко не было — его бил жесточайший озноб от ярости и болезни.
— Лест-рейндж… вы… с ума сошли… — задыхаясь, проговорил Артур. — Мы же сгорим…
— Да ну? А, по-моему, согреемся. Точнее, я согреюсь, а насчет вас не знаю. Протего!
Невидимый щит прозрачной стеной оградил Родольфуса от огня, медленно расползавшегося по полу и стенам — слоя всяческой дряни, вроде копоти от предыдущих пожаров, на них было предостаточно. Уизли тихо завыл, глядя на то, как пламя подбирается к тому месту, над которым он висел.
— В-вы… В-вы сп-пятили…
— О, да. Давно.
— П-потушите огонь!
— И не подумаю, — Родольфус скрестил руки на груди. — Вы, кажется, любите маглов, Артур? Извольте опробовать на себе одно из лучших их изобретений — мясо горячего копчения.
Стена огня взметнулась выше. Уизли завизжал от ужаса — на нем загорелись ботинки. Родольфус по-прежнему стоял, не шевелясь, окруженный невидимой защитой, и… улыбался.
Проклята будешь ты, Молли Уизли. Проклята ты будешь в городе и проклята ты будешь в поле. Прокляты будут житницы твои и кладовые твои. Проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей. Проклята ты будешь при входе твоем и при выходе твоем. От того, что ты будешь видеть глазами твоими, утром ты скажешь: о, если бы пришел вечер! — а вечером скажешь: о, если бы наступило утро!
Смотри, смотри сюда, орденская проблядь! Смотри сюда, подстилка для осквернителей крови! Смотри, как твой муженек сгорает заживо; смотри, как чернеет и сворачивается от огня его кожа, запах которой ты вдыхала по утрам в постели; смотри, как горит его плоть; смотри, как аппетитно поджаривается в собственном соку этот мерзкий отросток, которым он заделал тебе столько выродков! Смотри сюда, Молли Уизли; хоть ты и далеко, но ты видишь это, я знаю. Ты слышишь его вопли: он вспоминают перед смертью твое имя, он зовет тебя, рыжая племенная кобыла! Ты воешь не как женщина, а как самка, разлученная со свои самцом; воешь от боли и бессилия, и этот вой для меня словно песня. Песня моей маленькой победы. Погребальный гимн для Беллатрикс.
Я не боюсь ада, Молли. Я уже живу в нем. А теперь устраиваю его и для тебя. Ты до конца своих дней будешь жалеть о том, что ввязалась в Битву, о том, что убила мою жену, ибо за эту смерть ты заплатила жизнью дорогого тебе человека. Ты будешь грызть себя из-за того, что не сумела уберечь свою семью. А мы с Беллой будем смотреть на тебя с того света и смеяться — смеяться так, что ад будет дрожать от нашего смеха. Умирая, ты проклянешь нас — нас обоих, но ведь мы и так уже прокляты. Нам уже ничего не страшно. А тебе… тебе есть чего бояться.
Уизли орал благим матом, вихляясь на тлеющих веревках, но было уже поздно — на нем вовсю полыхали волосы. Родольфус по-прежнему улыбался — зло и торжествующе. Крики маглолюбца причудливо смешивались в его сознании с еле слышным, мелодичным женским смехом, раздающимся где-то слева от него. Стоп. Смехом?!
Родольфус резко обернулся. Рядом с ним стояла стройная фигура в плаще с капюшоном — та самая, что приходила к нему в нескончаемых кошмарах.
— Что тебе нужно? — внезапно разозлившись, выкрикнул он. — Ты видишь, он мучается; ты знаешь, его женушка сходит с ума от беспокойства, ей во много раз хуже, чем ему — ты отомщена! Что же тебе еще от меня надо? Отвечай!
Белла сбросила плащ, и Родольфус обомлел. Перед ним стояла не та девушка, почти девочка, которую он когда-то сам учил накладывать Круциатус, и не та усталая, измученная войной беглая заключенная, которую он знал в ее последние дни, а молодая, не старше двадцати пяти, женщина — Беллатрикс Лестрейндж в расцвете красоты и Пожирательской славы.
— Заканчивай с ним! — властно мотнула она кудрями в сторону Уизли. — Заканчивай!
— Эннервейт!
Взгляд осквернителя крови стал осмысленнее. Он поднял голову и в упор посмотрел на Родольфуса:
— Зачем?
— Еще не догадались, сэр? — издевательски протянул тот.
— Я не про это… Зачем вы привели меня в сознание?
— Я хочу, чтобы вы смотрели на меня, Артур, — Родольфус дрожащей рукой провел по мокрым от пота волосам. — Я хочу, чтобы смотрели на меня и запомнили все.
Он оглядел подвал — холодно и сосредоточенно, как всегда делал перед началом допроса. Помнится, покойный Антонин говорил: «Руди, не злись, а то у тебя тогда ни берегов, ни маяков не видать — чисто Чикатилло!». Что же, проверим это на практике еще раз.
— Инседио!
Замусоренный пол вспыхнул по углам, точно спичка. Уизли сразу же часто задышал — температура в помещении резко повысилась, и ему стало жарко. Родольфусу, напротив жарко не было — его бил жесточайший озноб от ярости и болезни.
— Лест-рейндж… вы… с ума сошли… — задыхаясь, проговорил Артур. — Мы же сгорим…
— Да ну? А, по-моему, согреемся. Точнее, я согреюсь, а насчет вас не знаю. Протего!
Невидимый щит прозрачной стеной оградил Родольфуса от огня, медленно расползавшегося по полу и стенам — слоя всяческой дряни, вроде копоти от предыдущих пожаров, на них было предостаточно. Уизли тихо завыл, глядя на то, как пламя подбирается к тому месту, над которым он висел.
— В-вы… В-вы сп-пятили…
— О, да. Давно.
— П-потушите огонь!
— И не подумаю, — Родольфус скрестил руки на груди. — Вы, кажется, любите маглов, Артур? Извольте опробовать на себе одно из лучших их изобретений — мясо горячего копчения.
Стена огня взметнулась выше. Уизли завизжал от ужаса — на нем загорелись ботинки. Родольфус по-прежнему стоял, не шевелясь, окруженный невидимой защитой, и… улыбался.
Проклята будешь ты, Молли Уизли. Проклята ты будешь в городе и проклята ты будешь в поле. Прокляты будут житницы твои и кладовые твои. Проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей. Проклята ты будешь при входе твоем и при выходе твоем. От того, что ты будешь видеть глазами твоими, утром ты скажешь: о, если бы пришел вечер! — а вечером скажешь: о, если бы наступило утро!
Смотри, смотри сюда, орденская проблядь! Смотри сюда, подстилка для осквернителей крови! Смотри, как твой муженек сгорает заживо; смотри, как чернеет и сворачивается от огня его кожа, запах которой ты вдыхала по утрам в постели; смотри, как горит его плоть; смотри, как аппетитно поджаривается в собственном соку этот мерзкий отросток, которым он заделал тебе столько выродков! Смотри сюда, Молли Уизли; хоть ты и далеко, но ты видишь это, я знаю. Ты слышишь его вопли: он вспоминают перед смертью твое имя, он зовет тебя, рыжая племенная кобыла! Ты воешь не как женщина, а как самка, разлученная со свои самцом; воешь от боли и бессилия, и этот вой для меня словно песня. Песня моей маленькой победы. Погребальный гимн для Беллатрикс.
Я не боюсь ада, Молли. Я уже живу в нем. А теперь устраиваю его и для тебя. Ты до конца своих дней будешь жалеть о том, что ввязалась в Битву, о том, что убила мою жену, ибо за эту смерть ты заплатила жизнью дорогого тебе человека. Ты будешь грызть себя из-за того, что не сумела уберечь свою семью. А мы с Беллой будем смотреть на тебя с того света и смеяться — смеяться так, что ад будет дрожать от нашего смеха. Умирая, ты проклянешь нас — нас обоих, но ведь мы и так уже прокляты. Нам уже ничего не страшно. А тебе… тебе есть чего бояться.
Уизли орал благим матом, вихляясь на тлеющих веревках, но было уже поздно — на нем вовсю полыхали волосы. Родольфус по-прежнему улыбался — зло и торжествующе. Крики маглолюбца причудливо смешивались в его сознании с еле слышным, мелодичным женским смехом, раздающимся где-то слева от него. Стоп. Смехом?!
Родольфус резко обернулся. Рядом с ним стояла стройная фигура в плаще с капюшоном — та самая, что приходила к нему в нескончаемых кошмарах.
— Что тебе нужно? — внезапно разозлившись, выкрикнул он. — Ты видишь, он мучается; ты знаешь, его женушка сходит с ума от беспокойства, ей во много раз хуже, чем ему — ты отомщена! Что же тебе еще от меня надо? Отвечай!
Белла сбросила плащ, и Родольфус обомлел. Перед ним стояла не та девушка, почти девочка, которую он когда-то сам учил накладывать Круциатус, и не та усталая, измученная войной беглая заключенная, которую он знал в ее последние дни, а молодая, не старше двадцати пяти, женщина — Беллатрикс Лестрейндж в расцвете красоты и Пожирательской славы.
— Заканчивай с ним! — властно мотнула она кудрями в сторону Уизли. — Заканчивай!
Страница 7 из 8
