Фандом: Ориджиналы. Иногда скорлупа, в которой люди прячутся от мира, трескается. Бывает, что и ударившись о другую такую же. Один из них самозабвенно страдает и видит спасение в порошке, подавляющем течки, второй же упивается собственным умудренным альфийским цинизмом. Видите намечающуюся трещинку?
Добавить в моё избранное
15 мин, 37 сек 3710
Он в день случайной встречи вернулся домой и случайно отрубился, проспал до полудня, и спохватился слишком поздно. И то проснулся лишь потому, что запах, обволакивавший его даже во сне, тянувшийся пульсирующей нитью через полквартала, исчез.
Он проснулся с ощущением глухой пустоты.
Он не знает что это, потому как любовь в его понимании выглядит не так, он помнит. Слишком хорошо, к сожалению, помнит.
Но чертов запах в последние дни мерещился ему везде, в малейшем дуновении ветерка, и его тянуло, тянуло неизвестно куда, и в груди у него что-то томительно обрывалось, словно сердце мечтало выворотиться из груди с корнями.
— Твою мать, очнись, — он хлещет Элета по щекам, и голова парня безвольно мотается из стороны в сторону, рука его безвольно свисает с дивана, и Адриану больно на нее глядеть.
Картины прошлого с яркой беспощадностью встают в его голове. Еще одного раза он не простит ни себе, ни этому сраному миру.
Ему жарко, нестерпимо жарко и ноги жжет желтый кирпич. Воздух, раскаленный сковородой солнца, маревом дрожит впереди, смазывая прохладный изумрудный цвет города вдали.
Сухой ветер дерет щеки взвешенным в воздухе песком.
— Очнись, Элли, — доносится настойчивое, — проснись.
Он пожимает плечами — красные головки макового поля качаются еще только вдалеке, рано тревожиться.
Что-то толкает его в плечи и он невольно зажмуривается, часто-часто моргает больными сухими глазами, и вдруг постепенно марево истончается. Он четко различает зелень вдалеке.
Он с трудом смыкает-размыкает веки.
Глаза, которые беспокойно вглядываются в его осунувшееся лицо, зеленые.
Оказывается, у Адриана зеленые глаза.
Он слабо улыбается треснувшими губами:
— Хороший цвет.
А потом его тошнит, но Элли уже совсем не страшно, потому что его плечи крепко-крепко сжимают, помогая повернуться набок.
Запах Адриана очень сильный.
Значит, все будет хорошо.
Он проснулся с ощущением глухой пустоты.
Он не знает что это, потому как любовь в его понимании выглядит не так, он помнит. Слишком хорошо, к сожалению, помнит.
Но чертов запах в последние дни мерещился ему везде, в малейшем дуновении ветерка, и его тянуло, тянуло неизвестно куда, и в груди у него что-то томительно обрывалось, словно сердце мечтало выворотиться из груди с корнями.
— Твою мать, очнись, — он хлещет Элета по щекам, и голова парня безвольно мотается из стороны в сторону, рука его безвольно свисает с дивана, и Адриану больно на нее глядеть.
Картины прошлого с яркой беспощадностью встают в его голове. Еще одного раза он не простит ни себе, ни этому сраному миру.
Ему жарко, нестерпимо жарко и ноги жжет желтый кирпич. Воздух, раскаленный сковородой солнца, маревом дрожит впереди, смазывая прохладный изумрудный цвет города вдали.
Сухой ветер дерет щеки взвешенным в воздухе песком.
— Очнись, Элли, — доносится настойчивое, — проснись.
Он пожимает плечами — красные головки макового поля качаются еще только вдалеке, рано тревожиться.
Что-то толкает его в плечи и он невольно зажмуривается, часто-часто моргает больными сухими глазами, и вдруг постепенно марево истончается. Он четко различает зелень вдалеке.
Он с трудом смыкает-размыкает веки.
Глаза, которые беспокойно вглядываются в его осунувшееся лицо, зеленые.
Оказывается, у Адриана зеленые глаза.
Он слабо улыбается треснувшими губами:
— Хороший цвет.
А потом его тошнит, но Элли уже совсем не страшно, потому что его плечи крепко-крепко сжимают, помогая повернуться набок.
Запах Адриана очень сильный.
Значит, все будет хорошо.
Страница 5 из 5
