По дороге из желтого кирпича

Лучше бы она размозжила ему голову, решает он, поджимая губы.

Адриан ошибся — он не хочет страдать, он просто хочет, чтобы хоть кто-то остался в его жизни. Пусть не давая никаких гарантий, но и не нарушая того, что все же пообещал.

Этот парень пообещал, что ему станет легче.

Элли терпеть не может, когда нарушают обещания.

Этот парень просто встал, оделся и ушел, как и говорил.

Элли терпеть не может, когда держат свое слово.

Жизнь подхватывает, словно водоворот, тянет в глубину, душит, и Адриан вторые сутки кряду задыхается в соленой воде — ни сна, ни отдыха, одна непонятная херня вокруг. Грызутся родственники, завал на работе, под глазами — круги как у вампира.

Квартира, в которую он возвращается, встречает его нежилой серостью и пустотой в холодильнике. Жрать хочется так, что живот поджимается, и Адриан, шатаясь, бредет в магазин.

Так же, как и два дня назад, тем же маршрутом, только теперь он ловит запах буквально кричащий, немного с другой стороны, так что совершенно не удивляется, случайно сталкиваясь с мальчишкой в магазине. Чувства приглушены, доходят, словно сквозь вату, а мир кажется картонным, даже забавно.

Он тупо разглядывает брикет масла с красной полосой в чужих широких пальцах с обкусанными ногтями.

Принюхивается:

— Шел бы домой, дурак, тебя сейчас любой в темной подворотне разложит.

Тот глядит на него каким-то странным, неопределенным взглядом, и движения его скованы, нет того налета упрямой неприступности.

— У тебя никогда не было течки, — наконец, отвечает Элли.

— И слава богам, — улыбается Адриан. Тепло так, слабо, потому что сил хватает только на то, чтобы растянуть губы.

— Ты не представляешь, — омега тяжело вздыхает и потирает переносицу, а его собеседник со скепсисом принимается ждать пафосных фраз, — не представляешь, как же потом хочется жрать, — заканчивает тот свою мысль, и альфа невольно фыркает — так естественно это сказано, что против воли на душе теплеет.

Должно быть, это так на него недосып действует, решает он. Потому что он даже, кажется, рад этой встрече.

— Знаешь, меня бесит устройство мира, — продолжает Элет, — раз в месяц несколько дней ты вынужден вести себя как распоследняя шлюха. Вам, наверное, нравится.

— Найди партнера, перестанет так скручивать. Физиология работает независимо от любви, — быть циником сложнее обычного, но он, вроде, справляется — лицо парня явно вздрагивает на его словах.

Он разворачивается и собирается уходить, когда доносится тихое:

— Знаешь, он сказал, что по одному запаху понял, что я — его.

— И ты поверил, — Адриан замирает, не в силах уйти, и поддерживает разговор. Он чувствует, как рушится, истончается и без того хрупкая стена отчуждения. Ему плевать, уверяет себя он, что ему пытаются довериться.

И продолжает стоять с напряженной спиной.

— И я поверил, — просто кивает тот. — Мне было чуть больше шестнадцати.

— А сейчас тебе?

— Девятнадцать, — Элли облизывает губы, а потом еле слышно добавляет:

— Если хочешь — приходи.

Адриан пожимает плечами и проходит на кассу.

Брезжит раннее сизое утро.

Элет подносит маленькую склянку дрожащими пальцами к глазам и слегка встряхивает,

глядя на то, как пересыпается искрящийся сероватый порошок. Он все же собрал остатки с пола и очистил от стекла.

— Я такой сентиментальный мудак, — тихо говорит он, словно обращаясь к диаминопропилу.

Потому что он по-прежнему верит.

Он вырос, стал умнее, жестче, недоверчивее и ершистее. Он жестко постановил: ни одно больше «ты — мой омега» его не сманит.

Горькая усмешка дерет губы.

Сейчас он себе все придумал сам, никто ему ничего не предлагал. Всю жизнь так — сам придумал, сам обиделся.

Только Адриан не придет, не придет, ублюдок, ведь ему все равно. Потому что они оба знают, что срок давно поджимает, и раз его нет, то его и не будет.

Он ведь, небось, решил, что я шлюха. Потому что я молчал, и всё то, что кипело внутри, все выводы, что я сделал, весь тот жаркий спор, который был, он был, был, внутри меня, а снаружи… снаружи я просто поломался и сам на него набросился.

— Не придет, — морщится он и вытряхивает пару кристаллов на руку. Он не знает дозировку, и не хочет рисковать, слизывает с ладони совсем чуть-чуть, надеясь, что стекла там нет.

Или наоборот, есть, и тогда осколок придет ему в сердце.

Ему девятнадцать и он по-прежнему любит драматизировать.

Запаха нет, и Адриан матерится сквозь зубы, взлетая по разбитой лестнице на нужный этаж. Смешивается много, чертовски много запахов, если быть точным, но доминирующего нет, нет, нет!

Он кроет себя последними словами, взламывая дверь, и радуется, что у него было темное прошлое, научившее его подобным штукам.