Фандом: Ориджиналы. Иногда скорлупа, в которой люди прячутся от мира, трескается. Бывает, что и ударившись о другую такую же. Один из них самозабвенно страдает и видит спасение в порошке, подавляющем течки, второй же упивается собственным умудренным альфийским цинизмом. Видите намечающуюся трещинку?
Добавить в моё избранное
15 мин, 37 сек 3708
А он готов рассмеяться от нелепости происходящего. — Тогда почему у тебя такое лицо?
— Элли, а ты ведь не хочешь счастья, — внезапно очень веско сообщает Адриан, и приближается к нему, глядит, близко-близко, словно насквозь глядит. Элет вздрагивает от такого обращения с собственным именем, и невольно вспоминает «Волшебника изумрудного города»: ему в детстве родители читали, а он с нетерпением перевешивался через их плечи и жадно ждал, когда перелистнут страницу, открывая новые картинки.
И Элли шла и шла, шагала по дороге из желтого кирпича.
А он топчется на месте, потому что первый протянувший ему руку увел его совсем не в ту сторону.
И этот чертов незнакомец прав — у него глаза как рентген, только в сумраке прихожей совсем не различить их цвета.
Пошло оно все! — решает Элет и делает глубокий вздох, словно последний перед погружением в свинцовую воду.
В конце концов, течка у него не сегодня и даже не завтра начнется, он точно чувствует. Это значит, что сейчас все вершится по его воле, а не по воле физиологии.
В конце концов, этот альфа с ним хотя бы поговорил, если это можно так назвать.
В конце концов… он же решил, что пошлет к черту любое обоснование собственных поступков, он же омега, ему можно всегда все списать на гормоны.
В конце концов, чужая ладонь по-прежнему покоится у него в области паха.
Диван скрипит, когда Элет опускается на него, вцепившись в Адриана так крепко, что и никакой сцепки не надо — его ногти, обкусанные под корень, дерут чужую спину и плечи, словно в детском хватательном рефлексе. Голова идет кругом — все так… настолько не так, непривычно, так, как он никогда не делал, что кажется, будто мир неумолимо уплывает из-под ног, переворачивается, и остаются только дезориентация и слабость в животе. А одежда — нет, потому что она давно валяется где-то рядом, и, кажется, под поясницей у него мешается ком собственной рубашки.
Адриан дышит ему в губы, так что воздуха не хватает, остается только конденсат влаги на пересохших губах, ощущение полного плотного прилегания, пригнанности кожи к коже.
Тот лихорадочно оглаживает его бедра и низ живота, иногда раскрытой ладонью проезжается вверх, задевая стремительно кукожащийся сосок.
Элли бессознательно подается бедрами вверх, пытаясь потереться о партнера, выгнуться, черт, сделать хоть что-нибудь! Это волна, темная, животная, тягучая, как карамель с ликером, и синяя, как аквамариновая паста из просроченного тюбика акварели. Она разбивается о берег, о его здравый смысл, вздымается и с шипением заливает лампадку на леденцово-цветном маяке.
Прощай, осмысленность.
Элли глухо стонет и умоляет сам не знает о чем, лишь бы как-нибудь что-нибудь продолжалось.
Адриан все еще может мыслить, и потому, облизав пальцы, раздвигает плотные сопротивляющиеся мышцы. Сфинктер в преддверии течки уже припух и стал более податливым, но терпения все равно хватает с трудом на то, чтобы довести дело до конца. Парень вертится под ним, словно в лихорадке, и голос у него давно уже скатился в шепот, беззвучный, горячий и однозначно умоляющий. Он мотает головой, закатывает глаза, и его выносит так, как не скручивало бывшего омегу Адриана в дни первой течки.
Не хочется ни нежностей, ни грязных слов, разжигающих воображение, хочется просто захлебнуться в этой волне.
Альфа не выдерживает и, заставив партера пару раз облизать его член, входит. Входит, наваливается всем телом на Элета, вжимает в старые пружины, заставляя замереть, словно распяливает бабочку иголками. Его голова прижимается к впалой груди, и он слышит, как колотится бешеное молодое сердце, как со свистом расправляются легкие, истерично накачивая кислород, он слышит, как зарождаются глухие стоны.
В голове неясные обрывки мыслей складываются в одну, кристально ясную — он еще вернется за добавкой в эту разбитую квартирку.
Адриан встает, рассеянно обтирает тело какой-то тряпкой, натягивает штаны и сует ноги в ботинки. Рубашку он заканчивает натягивать уже когда за спиной лязгает тяжелая дверь, с неприятным дребезжащим звуком защелкиваясь на проржавевший облупившийся замок.
Элет в темноте комнаты по-прежнему лежит на диване, засыпая, теплый и местами липкий — сил на гигиену у него не осталось.
Адриан же идет, не оборачиваясь, полной грудью вдыхая сыроватый ночной воздух с металлическим привкусом.
В сумраке начинают тоскливо разгораться фонари.
Элет думает. Думает, думает, думает, и ничего не может поделать — это как нестись под гору на санках, когда не можешь выставить ноги и затормозить. Часы утекают меж пальцев, и грядущая ломка все ближе, а он все так же не знает, откуда тот взялся, где его искать и стоит ли вообще.
Он не хочет о нем думать. Но жизнь его в целом настолько пуста, что это — самое яркое за последние годы, это как комета с льдистым хвостом, прочертившая небо, но так и не врезавшаяся в него.
— Элли, а ты ведь не хочешь счастья, — внезапно очень веско сообщает Адриан, и приближается к нему, глядит, близко-близко, словно насквозь глядит. Элет вздрагивает от такого обращения с собственным именем, и невольно вспоминает «Волшебника изумрудного города»: ему в детстве родители читали, а он с нетерпением перевешивался через их плечи и жадно ждал, когда перелистнут страницу, открывая новые картинки.
И Элли шла и шла, шагала по дороге из желтого кирпича.
А он топчется на месте, потому что первый протянувший ему руку увел его совсем не в ту сторону.
И этот чертов незнакомец прав — у него глаза как рентген, только в сумраке прихожей совсем не различить их цвета.
Пошло оно все! — решает Элет и делает глубокий вздох, словно последний перед погружением в свинцовую воду.
В конце концов, течка у него не сегодня и даже не завтра начнется, он точно чувствует. Это значит, что сейчас все вершится по его воле, а не по воле физиологии.
В конце концов, этот альфа с ним хотя бы поговорил, если это можно так назвать.
В конце концов… он же решил, что пошлет к черту любое обоснование собственных поступков, он же омега, ему можно всегда все списать на гормоны.
В конце концов, чужая ладонь по-прежнему покоится у него в области паха.
Диван скрипит, когда Элет опускается на него, вцепившись в Адриана так крепко, что и никакой сцепки не надо — его ногти, обкусанные под корень, дерут чужую спину и плечи, словно в детском хватательном рефлексе. Голова идет кругом — все так… настолько не так, непривычно, так, как он никогда не делал, что кажется, будто мир неумолимо уплывает из-под ног, переворачивается, и остаются только дезориентация и слабость в животе. А одежда — нет, потому что она давно валяется где-то рядом, и, кажется, под поясницей у него мешается ком собственной рубашки.
Адриан дышит ему в губы, так что воздуха не хватает, остается только конденсат влаги на пересохших губах, ощущение полного плотного прилегания, пригнанности кожи к коже.
Тот лихорадочно оглаживает его бедра и низ живота, иногда раскрытой ладонью проезжается вверх, задевая стремительно кукожащийся сосок.
Элли бессознательно подается бедрами вверх, пытаясь потереться о партнера, выгнуться, черт, сделать хоть что-нибудь! Это волна, темная, животная, тягучая, как карамель с ликером, и синяя, как аквамариновая паста из просроченного тюбика акварели. Она разбивается о берег, о его здравый смысл, вздымается и с шипением заливает лампадку на леденцово-цветном маяке.
Прощай, осмысленность.
Элли глухо стонет и умоляет сам не знает о чем, лишь бы как-нибудь что-нибудь продолжалось.
Адриан все еще может мыслить, и потому, облизав пальцы, раздвигает плотные сопротивляющиеся мышцы. Сфинктер в преддверии течки уже припух и стал более податливым, но терпения все равно хватает с трудом на то, чтобы довести дело до конца. Парень вертится под ним, словно в лихорадке, и голос у него давно уже скатился в шепот, беззвучный, горячий и однозначно умоляющий. Он мотает головой, закатывает глаза, и его выносит так, как не скручивало бывшего омегу Адриана в дни первой течки.
Не хочется ни нежностей, ни грязных слов, разжигающих воображение, хочется просто захлебнуться в этой волне.
Альфа не выдерживает и, заставив партера пару раз облизать его член, входит. Входит, наваливается всем телом на Элета, вжимает в старые пружины, заставляя замереть, словно распяливает бабочку иголками. Его голова прижимается к впалой груди, и он слышит, как колотится бешеное молодое сердце, как со свистом расправляются легкие, истерично накачивая кислород, он слышит, как зарождаются глухие стоны.
В голове неясные обрывки мыслей складываются в одну, кристально ясную — он еще вернется за добавкой в эту разбитую квартирку.
Адриан встает, рассеянно обтирает тело какой-то тряпкой, натягивает штаны и сует ноги в ботинки. Рубашку он заканчивает натягивать уже когда за спиной лязгает тяжелая дверь, с неприятным дребезжащим звуком защелкиваясь на проржавевший облупившийся замок.
Элет в темноте комнаты по-прежнему лежит на диване, засыпая, теплый и местами липкий — сил на гигиену у него не осталось.
Адриан же идет, не оборачиваясь, полной грудью вдыхая сыроватый ночной воздух с металлическим привкусом.
В сумраке начинают тоскливо разгораться фонари.
Элет думает. Думает, думает, думает, и ничего не может поделать — это как нестись под гору на санках, когда не можешь выставить ноги и затормозить. Часы утекают меж пальцев, и грядущая ломка все ближе, а он все так же не знает, откуда тот взялся, где его искать и стоит ли вообще.
Он не хочет о нем думать. Но жизнь его в целом настолько пуста, что это — самое яркое за последние годы, это как комета с льдистым хвостом, прочертившая небо, но так и не врезавшаяся в него.
Страница 3 из 5
