Свобода

Броди уселся рядом с телами и стал разглядывать край улицы, который был виден из тупика. Люди сновали туда-сюда, суетились, бормотали что-то на нескладном своем наречии, и Броди подумал, что смерть не зря забирает их так скоро.

Вспомнился незнакомец. Среди других смертных он был ближе к народу. Броди легко представил его стоящим в Арлатане среди старейшин. Быть может, смертные тоже способны погружаться в глубокий сон? Могут ли они хоть часть того, на что способны эльфы? Броди не знал ответа, но сегодня смерть дважды ходила рядом с ним, и они разминулись.

Успокоившись, спрятав часть монет в каменной крошке тупика, а часть — в мешочке на поясе, Броди вышел назад и стал искать еды для самого себя. Хлеб показался ему слишком пресным, а вода — слишком вонючей. Он провожал взглядом вереницы рабов, сопровождаемых надсмотрщиками или покупателями, и радовался, что свободен.

— Эй, ушастый, ты откуда такой взялся? — спросил владелец лавчонки, где Броди купил хлеба.

— Из леса, — ответил Броди, зная, что такой ответ устраивал смертных лучше других.

— Какой же тут лес? — усмехнулся торговец. — Видишь? Повсюду камень да море. Не врешь? Беглых рабов хорошо выкупают, малец.

— Я — свободный, — выпалил Броди, и тут же закашлялся. Кусок попал не в то горло, а жесткая корка больно оцарапала язык. Еда Киркволла словно была сделана из скалы. Не ее ли выскребают вереницы рабов?

— Свободный, — вновь усмехнулся торговец, — как скажешь, малец, как скажешь.

На всякий случай Броди выложил лишнюю монетку, а торговец подмигнул ему. Свободный — конечно, хорошая шутка. Свободными в Киркволле были только работорговцы. Броди подумал, что может купить себе раба и таким образом упрочить статус, но мысль исчезла, как и постыдное воспоминание о незнакомце. Если бы он взял к себе — накормил бы?

На корабле, пока они добирались по неспокойной воде, Броди наслушался историй о том, как у иных рабов бывали хорошие господа. Кормили два раза в день, давали выспаться, позволяли раз в месяц навестить родню — сказка, а не жизнь. Делай, что скажут, а обо всем прочем позаботятся другие люди. Броди эти россказни ненавидел. Что хорошего — жить по чужой указке? Народ Арлатана ценил свободу сильнее всех прочих благ. В плохие времена голодали, а когда бывало еще тяжелей — странствовали по лесу, но никому из народа не пришло бы в голову продать себя. Они были свободны от рождения и до конца, каким бы он ни был.

Найти ночлег Броди оказалось непросто. Уже когда холод спустился на улицы, старуха открыла дверь, погрызла дряхлой челюстью серебряную монетку и пустила его прилечь на сложенные грудой пустые мешки. Вспомнив мертвых, Броди вознес молитву Митал, но ему так хотелось спать, что спорить со старухой он не стал. Старость сама по себе была ей наказанием, и никакие слова Броди не могли бы сделать ее еще несчастней.

«Вот отчего они так жестоки, — подумал Броди, — со временем они лишаются самих себя».

Во сне вместо воспоминаний о прежней жизни Броди увидел нечто совсем новое, такое, чего прежде не мог даже представить. Он пытался понять, что именно видит, но слова не приходили к нему. Это было большим, огромным, колоссальным. Белое, устремленное ввысь. Броди тянулся вперед изо всех сил, надеялся коснуться чуда рукой, но пальцы ловили воздух и мираж рассыпался. Утром он вспомнил рассветы Арлатана, когда солнце пробивалось тонкими лучами сквозь кроны деревьев, окрашивая стены города в розовый цвет. Ему было легко, но старуха велела выметаться прочь, и сказка рассыпалась.

На улице Броди сосчитал монеты. Две ушли на вчерашнюю еду, еще две — на ночлег, оставалось четыре. В тайнике лежало еще восемь, да только Броди теперь не надеялся, что найдет их. В городе, где каждый выживает, как может, сложно рассчитывать на чужое благородство. Лесные порядки здесь не властны, и если Броди не отыщет работу, лучше бы ему сразу утопиться в водах страшного громкого моря.

Он попытал счастья возле работорговцев, что заведовали работами на шахте, но там его высмеяли и чуть не спустили собак. Тощих дворняг, совсем не похожих на восточных красавиц. Броди ушел на другой конце города и там попробовал постучать в лавки, попроситься помощником. Люди смеялись, ругали его, оскорбляли, один даже плюнул под ноги, и никому не нужна была помощь — лишние рты.

К вечеру Броди потратил еще две монеты, чтобы разжиться едой. Прежний торговец отказался продавать ему хлеб, так что пришлось искать нового, а тот заломил цену за старую булку, после которой в животе у Броди неприятно ныло. Запах плесени еще долго держался в носу, мешая чувствовать город.

Мимо квартала пропащих девиц он прошел, чтобы попроситься на ночлег к вчерашней старухе. Пусть последние деньги — какая теперь разница? Его окликнул знакомый голос.

— Остроухий? — это была южанка, с которой он плавал на корабле.