Свобода

— Рано или поздно начнешь голодать, везение — опасная штука, оглянуться не успеешь, как закончится. И что потом? Никто не возьмет тебя на работу в Киркволле. Ты разве еще не понял? Это столица рабов, красавчик, здесь столько дармовых рук, что никому в голову не придет платить тебе деньги. Захочешь обратно, в кандалы — и тут не пустят. Очередь стоит из таких вот свободных бедолаг, как ты, и никому вы не нужны. Рабы с кораблей послушные, а такие как ты попробовали свободы, с вами сложно поладить. Думаешь, я не вижу, что происходит на улицах? Это моя работа, красавчик, и таких вот бедолаг, как ты, каждый день я вижу подыхающими в подворотнях. Сегодня нашел женщину с ребенком, представляешь? Какой-то добряк подбросил им хлеба и воды, а толку? Умерли прямо там.

Броди хотел рассказать, что знает этого «добряка», но Герион продолжал говорить, и прерывать его было страшно.

— Знаю, ушастый, ты думаешь, мы — дикари, но ты попал не в тот город. Я родился в столице. Веришь? Ничего восхитительнее в жизни не видел. Отец отправил сюда. Дослужусь до капитана, вернусь обратно, получу дом и достаток, заведу семью.

— Неужели ничего нет? Совсем никакой работы?

— Ты не слушал меня, красавчик? — Броди понял, что Герион разозлился. — У тебя теперь три пути. Первый — найди самого страшного капитана и купи у него место на корабле, с твоей мордашкой можно будет даже выбрать, много кто согласится. Второй — оставайся тут, у матушки. Знакомая тут у тебя есть, а это — считай, успех. Третий — ползай на коленях перед Архитектором. Повезет — сорвешь куш, будешь жить в самом красивом городе, и никто не посмеет косо посмотреть на тебя.

— Я так не могу, — выдавил Броди, зная, что это разозлит Гериона еще больше, но тот устало вздохнул и успокоился.

— Поживи здесь еще пару дней, парень. Киркволл — жестокий город, но он многому учит.

— Спасибо, — ответил Броди и поспешно добавил, — за вино.

— Считай подарком на новоселье, — Герион усмехнулся, как в самом начале их разговора, когда Броди еще надеялся найти работу. Тяжелая ладонь Гериона опустилась на его плечо, а потом исчезла, и Броди не нашел в себе сил обернуться, чтобы проводить стражника взглядом.

Ночью пришлось накрыться тонким одеялом и положить подушку на голову, и все равно он слышал стоны со всех сторон. Ему хотелось представить, что это стоны отвращения, но чуткий слух улавливал удовольствие, и от этого было еще тяжелее. Перед рассветом наступила тишина, Броди провалился в сон и увидел во сне белое нечто, простиравшееся над границами его мыслей — это была рука в белой перчатке. Он проснулся, когда солнце перевалило зенит, у него болела голова, а перед глазами маячил силуэт перчатки.

— Выглядишь ужасно, — заявила Элетея, принесла скисшего молока, велела выпить, а потом отвела в крошечную комнату для купания. Там он отмыл грязь, а после — надел чистые вещи, припасенные Элетеей.

— Ты скучаешь по дому? — спросил он, когда они ели хлеб с сыром в общем зале. Пара девиц отчищали пол, протирая его чистой водой. Каменная пыль за вечер оседала толстым слоем, но Броди видел, как ловко управляются со своей работой девушки.

— Нет, — легко ответила Элетея. — Что я там могла увидеть? Соседского паренька в хлеву? Здесь — другое дело. Вчера заглядывал послушник, важная шишка, говорят. Оставил золотой. Помнишь, я говорила? Золотой — целое состояние. Матушка очень хвалила. Он обещал сегодня прийти снова, и уж я ему сказала, чтоб прихватил гостинцы. Здесь — свобода, здесь -жизнь, а там — одно и то же целыми днями. Урожай, зима, урожай, зима, а как неурожай — тоже зима, и ничего не поделать.

— Герион предложил мне остаться у вас, — поделился Броди. Элетея захихикала, кокетливо прикрыв пальцами губы.

— Оставайся, я обрадуюсь, — сказала она. — Научу тебя чему-нибудь, а может — ты меня, а?

Броди уставился в тарелку. Ему странно было слышать такое. В селениях смертных про постельные дела никто не разговаривал. Или разговаривали, да только не с ним? На родине Броди любил слушать, как поет Свална, но это пение было единственным, что связывало их, потому что он был младшим сыном вельможи, лишенным магического дара, а она — талантливой чародейкой. Никто из них не был рабом, никто не должен был кланяться другому, но Броди знал, что не сможет создать семью с такой, как Свална, и она тоже знала это. Если бы они были до конца верны народу и не решились на глупость, сейчас она была бы жива, а он мог бы разглядывать стены Арлатана на рассвете.

— Эй, ты чего загрустил? У тебя жена была, да? Дети?

Броди помотал головой. Свална не была его женой, они успели бежать прочь из леса и провели в объятьях друг друга одну ночь, а наутро ее уже не было в живых — это нельзя считать «браком», ни по меркам смертных, ни по законам элвен. Броди хорошо помнил, как они легли рядом на крошечный тюфяк, дрожа от холода под ворохом толстых одеяний смертных, и Свална положила голову ему на грудь.