Фандом: Ориджиналы. Охотник выполнил сверхзадачу с выживанием, навел порядок в замке, покарал виновных, поймал в очередной раз своего оленя за рога, усадил на лошадь и повез гулять. И надо же им было по дороге наткнуться на крестьянскую заначку в виде целой горы сушеных грибов…
Добавить в моё избранное
12 мин, 48 сек 10371
Со всей нежностью, на какую был способен, окутал юношу теплом рук и уложил его рогатую голову себе на широкую грудь.
— Прости, — проговорил он, пытаясь не быть резким и больно бьющим по ушам своим расстроенным, но по-прежнему очень властным голосом. — Опять я виноват. Из-за меня ты не можешь вернуться в семью, Каро.
— Да забыл я сто раз про семью! — вспылил Каро. Осторожно шмыгнул носом, вдохнул и выдохнул, беззвучно проглотил слезы и кашлянул, чтоб не звучать жалобно. — Это всё я! И я не понимаю… ничего не понимаю!
— Что ты не понимаешь?
— Почему я голый тут сижу! Почему… почему хочу, чтоб ты мне говорил «хочу». То есть… почему мне это нравится, — он снова шмыгнул носом. — А ведь не должно. И почему мне страшно, но на самом деле я как будто только того и жду. И мне опять холодно, особенно ногам, но внутри всё горит. Здесь, — он приложил руку к сердцу, — и здесь… — та же рука сползла по плоскому животу далеко вниз. — Ты допытал племянницу? Это она натворила? Заколдовала лес, тебя, меня… и наложила проклятье, чтоб ты гонялся за мной?
— Это не она. Бес, что сидит в ней, во всём сознался. Легендарная ведьма из Анси заколдовала лес, заколдовала замок, подарила оленям человеческий разум и умение ходить на двух ногах, меняя их с четырех копыт, когда им вздумается. Но остальное — мы сотворили сами. Никакая сила свыше не принуждала тебя выйти из тихой заводи во второй раз, когда я подстерег тебя купающимся, подойти ко мне и засветить мне фонарь под глазом. И завопить возмущенно, что я подсматриваю, — герцог подавил улыбку.
— Ты вел себя тем не менее возмутительно! Заявил, что я некрасивый! И зачем тогда пялился?
— Потом я признался, что соврал в растерянности, не зная, что и думать и как вести себя с обнаженной и беззаботно плещущейся в пруду дичью. Ты очень красивый.
— Ты добавил: «для оленя»! Красивый я — для оленя!
— Господь всемогущий, Каро, я гонялся за тобой семь недель. Гонялся бы и дольше, если бы долг хозяина не позвал меня обратно в Замок. По-моему, я немножко болен, раз очаровался маленьким противным оленем и ради него забыл обо всем на свете. И даже не спросил его имя. Ты не находишь?
— Спросил! Ты много чего пытался у меня выведать, не только имя.
— Но перестал допытываться, напоровшись на отчаянное сопротивление. И перестал на чем-либо настаивать. Отдался тебе, на твою волю, так, как ты… не отдался мне.
— А вот об этом я ничего такого не говорил, — упрямо проворчал подросток. Кулаками вытер глаза. — Теперь я точно некрасивый, даже для оленя, с опухшим после плача лицом.
— Меньше волшебных грибов надо было трескать, гадость моя, — миролюбиво прошептал Гаспард, совсем чуть-чуть поддразнивая, услышал недовольное сопение и обнял оборотня за шею. — Желаешь что-нибудь еще найти между нами?
— Ну… между нами всегда будет что-нибудь стоять, — протянул Каро, снова вспыхивая малиновым цветом, — и упираться мне в бедро, как сейчас, например. Грибы, кстати, лопать больше не буду, ну их к мельнику в мельничный жернов. Голова от них болит.
— Сейчас перестанет… — Гаспард притянул его к себе поближе в тесный плен, обнял худенькое мальчишеское лицо в ладонях. — А всё, что тебе до этого нравилось — нравиться не должно? Ты решил?
— Решил. Должно. Ну, я всё равно чувствую себя странно. Неправильным. Порченым. Немножко. Не больше, чем на треть… — он наконец придвинулся сам, усаживаясь на охотника повыше и обхватывая его торс длинными тонкими ногами. — Допортишь меня до конца?
— Эм…
— Это был не вопрос, если что.
— А звучал как вопрос.
— Не придирайся, я вообще ни с кем о таком не говорю! И не заговорю! Это в первый и последний раз.
— Ты невыносим.
— А это — то, что, по-моему, нравится тебе.
Фонтан дальнейшего ночного пост-грибного красноречия выключил язык, глубоко воткнутый в соблазнительный мальчишеский рот. Каро облегченно промычал что-то вроде «давно пора, к лешему, помолчать и заняться делом», что звучало всё равно как «засунь еще раз, почему ты раньше этого не делал?» Ну а все последующие его возбужденные и отрывистые стоны переводу на язык придворных поэтов и трубадуров никак не поддались.
Ночь, что всегда в таких случаях пролетает, нещадно пожирая время, отведенное на отдых и досужие размышления о вечности и бытие, с боями уступила место утру, и уже оно расставило вещи по своим местам. Охотник и его дичь спали, крепко сплетясь в районе… очень крепко сплетясь и потеряв где-то валики подушек, а также деликатно избавившись от использованного не по назначению одеяла — оно нашло себе пристанище на холодном полу и мечтало вскоре отправиться на реку к прачкам.
Новый управитель Дидье, что на цыпочках пробрался в хозяйскую опочивальню сообщить о внезапном прибытии королевского гонца и застал эту премилую картину, мучительно изменился в лице, неповоротливым пушечным снарядом выкатился обратно в тронный зал и сообщил нетвердым голосом:
— Прием никак не возможен, наша герцогская милость изволил еще до первого крика петухов отбыть на…
— Прости, — проговорил он, пытаясь не быть резким и больно бьющим по ушам своим расстроенным, но по-прежнему очень властным голосом. — Опять я виноват. Из-за меня ты не можешь вернуться в семью, Каро.
— Да забыл я сто раз про семью! — вспылил Каро. Осторожно шмыгнул носом, вдохнул и выдохнул, беззвучно проглотил слезы и кашлянул, чтоб не звучать жалобно. — Это всё я! И я не понимаю… ничего не понимаю!
— Что ты не понимаешь?
— Почему я голый тут сижу! Почему… почему хочу, чтоб ты мне говорил «хочу». То есть… почему мне это нравится, — он снова шмыгнул носом. — А ведь не должно. И почему мне страшно, но на самом деле я как будто только того и жду. И мне опять холодно, особенно ногам, но внутри всё горит. Здесь, — он приложил руку к сердцу, — и здесь… — та же рука сползла по плоскому животу далеко вниз. — Ты допытал племянницу? Это она натворила? Заколдовала лес, тебя, меня… и наложила проклятье, чтоб ты гонялся за мной?
— Это не она. Бес, что сидит в ней, во всём сознался. Легендарная ведьма из Анси заколдовала лес, заколдовала замок, подарила оленям человеческий разум и умение ходить на двух ногах, меняя их с четырех копыт, когда им вздумается. Но остальное — мы сотворили сами. Никакая сила свыше не принуждала тебя выйти из тихой заводи во второй раз, когда я подстерег тебя купающимся, подойти ко мне и засветить мне фонарь под глазом. И завопить возмущенно, что я подсматриваю, — герцог подавил улыбку.
— Ты вел себя тем не менее возмутительно! Заявил, что я некрасивый! И зачем тогда пялился?
— Потом я признался, что соврал в растерянности, не зная, что и думать и как вести себя с обнаженной и беззаботно плещущейся в пруду дичью. Ты очень красивый.
— Ты добавил: «для оленя»! Красивый я — для оленя!
— Господь всемогущий, Каро, я гонялся за тобой семь недель. Гонялся бы и дольше, если бы долг хозяина не позвал меня обратно в Замок. По-моему, я немножко болен, раз очаровался маленьким противным оленем и ради него забыл обо всем на свете. И даже не спросил его имя. Ты не находишь?
— Спросил! Ты много чего пытался у меня выведать, не только имя.
— Но перестал допытываться, напоровшись на отчаянное сопротивление. И перестал на чем-либо настаивать. Отдался тебе, на твою волю, так, как ты… не отдался мне.
— А вот об этом я ничего такого не говорил, — упрямо проворчал подросток. Кулаками вытер глаза. — Теперь я точно некрасивый, даже для оленя, с опухшим после плача лицом.
— Меньше волшебных грибов надо было трескать, гадость моя, — миролюбиво прошептал Гаспард, совсем чуть-чуть поддразнивая, услышал недовольное сопение и обнял оборотня за шею. — Желаешь что-нибудь еще найти между нами?
— Ну… между нами всегда будет что-нибудь стоять, — протянул Каро, снова вспыхивая малиновым цветом, — и упираться мне в бедро, как сейчас, например. Грибы, кстати, лопать больше не буду, ну их к мельнику в мельничный жернов. Голова от них болит.
— Сейчас перестанет… — Гаспард притянул его к себе поближе в тесный плен, обнял худенькое мальчишеское лицо в ладонях. — А всё, что тебе до этого нравилось — нравиться не должно? Ты решил?
— Решил. Должно. Ну, я всё равно чувствую себя странно. Неправильным. Порченым. Немножко. Не больше, чем на треть… — он наконец придвинулся сам, усаживаясь на охотника повыше и обхватывая его торс длинными тонкими ногами. — Допортишь меня до конца?
— Эм…
— Это был не вопрос, если что.
— А звучал как вопрос.
— Не придирайся, я вообще ни с кем о таком не говорю! И не заговорю! Это в первый и последний раз.
— Ты невыносим.
— А это — то, что, по-моему, нравится тебе.
Фонтан дальнейшего ночного пост-грибного красноречия выключил язык, глубоко воткнутый в соблазнительный мальчишеский рот. Каро облегченно промычал что-то вроде «давно пора, к лешему, помолчать и заняться делом», что звучало всё равно как «засунь еще раз, почему ты раньше этого не делал?» Ну а все последующие его возбужденные и отрывистые стоны переводу на язык придворных поэтов и трубадуров никак не поддались.
Ночь, что всегда в таких случаях пролетает, нещадно пожирая время, отведенное на отдых и досужие размышления о вечности и бытие, с боями уступила место утру, и уже оно расставило вещи по своим местам. Охотник и его дичь спали, крепко сплетясь в районе… очень крепко сплетясь и потеряв где-то валики подушек, а также деликатно избавившись от использованного не по назначению одеяла — оно нашло себе пристанище на холодном полу и мечтало вскоре отправиться на реку к прачкам.
Новый управитель Дидье, что на цыпочках пробрался в хозяйскую опочивальню сообщить о внезапном прибытии королевского гонца и застал эту премилую картину, мучительно изменился в лице, неповоротливым пушечным снарядом выкатился обратно в тронный зал и сообщил нетвердым голосом:
— Прием никак не возможен, наша герцогская милость изволил еще до первого крика петухов отбыть на…
Страница 3 из 4
