Искупление

— Вы не созданы для монастыря, сеньорита Беатрис. Вы там зачахнете.

— Что известно вам о том, кто создан, а кто нет? — раздосадовано фыркнула девушка.

— Известно, — де Эспиноса говорил быстро и проникновенно, сам не понимая, почему он пытается переубедить ее. — В нашем роду и среди моего окружения не раз случалось, что женщины становились монахинями. Среди них, безусловно, были те, кто услышал в своем сердце глас Божий, или кто надеялся за стенами обители укрыться от несправедливости мира, но еще чаще этого хотела семья. А иногда юным созданиям в монашестве виделся способ убежать от самих себя и даже, прости Господи, они уходили в монастырь из-за несчастной любви. Судьба этих последних достойна особого сожаления.

— Ваши слова отдают богохульством. А я не юное создание, — Беатрис была вне себя от гнева, потому что де Эспиноса оказался слишком близок к истине.

— Даже сейчас вы не можете скрыть своей грусти, — проницательно сказал он, не отрываясь глядя в лицо девушке.

— Я должна идти. Прощайте, — она почти выбежала из комнаты, оставив де Эспиносу в глубокой задумчивости.

Он медленно поднялся из кресла, в котором сидел, и прошелся по комнате. Для него отчего-то было невозможно представать сеньориту Сантану в монашеской косынке, и не потому, что обычно богатое воображение отказалось служить ему, но все его существо вдруг воспротивилось подобному исходу. В голове мелькали смутные догадки, неоформившиеся до конца мысли. Постепенно среди всего этого сумбура возникло и стало набирать силу решение.

«Мало я натворил безумств? — насмешливо спросил он себя. — Одним больше. Почему бы и нет».

Беатрис перебирала милые ее сердцу вещицы, которые вместе с перьями и чернильницей хранила в конторке, сделанной из потемневшего от времени ореха. Черепаховый гребень, инкрустированный перламутром, брошь с крошечными изумрудами, оставшаяся ей на память от умершей несколько лет назад матери, простенькие украшения. Взять что-то с собой?

«К чему? Чтобы они постоянно напоминали о доме? Да и не пристало монахине держать в своей келье безделушки».

Она сгребла все обратно и закрыла конторку. Слова де Эспиносы нарушили и без того хрупкое душевное равновесие, которого ей удалось достичь к вечеру. Угораздило ее пойти попрощаться с доном Мигелем… а теперь невыплаканные слезы жгли глаза, и она прерывисто вздыхала, загоняя их глубоко вовнутрь. Зато Лусия всхлипывала, не таясь, пока Беатрис не прикрикнула на нее. 

— Беатрис, ты еще не легла? — услышала она голос отца.

— Нет.

Дверь открылась, и Сантана переступил порог комнаты. На его лице отражались самые разнообразные чувства: от растерянности до какого-то опасливого восторга.

— Нам надо поговорить.

— Выйди, Лусия, — сказала Беатрис, и когда шмыгающая носом служанка ушла, подняла на отца потухший взгляд: — Слушаю тебя.

— Я только что разговаривал с доном Мигелем. Он просит твоей руки, дочь моя.

Пол качнулся под ногами Беатрис, и она оперлась о конторку. Стало трудно дышать.

«Да! Да!» — вскричало сердце.

Но девушка не спешила радоваться:

— Как это возможно?

— Вот и я в замешательстве. С одной стороны, он оказывает нам великую честь, но с другой — я же дал слово отцу Игнасио… Скажи, Беатрис, — Хуан Сантана с тревогой взглянул на нее, — между вами… э-э-э, возможно, ты не соблюла себя… — он запнулся, не зная, как объяснить своей невинной дочери терзающее его подозрение.

— Уж не думаешь ли ты, что гранд Испании обесчестил дочь человека, давшего ему приют? — грустно усмехнулась Бестрис, — Не беспокойся, ничего такого не было и быть не могло. Но ты сказал дону Мигелю о своем обещании?

— Разумеется, но гордыня рода де Эспиноса непомерна. Дон Мигель ответил, что раз обряд не был свершен, то и говорить не о чем. И его даже не интересует размер твоего приданого, — с почтительным придыханием закончил сеньор Хуан.

Беатрис строптиво вскинула голову:

— А мои чувства его интересуют?

— Не глупи, дочь, — отмахнулся Сантана, думая совершенно о другом — Такая честь… Однако уладить это дело со святым отцом будет непросто…

— Вот значит как. Дон Мигель де Эспиноса необычайно самоуверен. Могу ли я поговорить с ним наедине?

— Учитывая изменившиеся обстоятельства, это не вполне пристойно, — очнувшись от своих размышлений, нахмурился сеньор Хуан.

— Мы поговорим в патио, и сможешь наблюдать за нами. Нет никакого повода для беспокойства, — спокойно, но твердо возразила Беатрис отцу.

— Хорошо — неохотно согласился он, — я велю принести факелы, уже совсем стемнело.

Де Эспиноса неподвижно стоял в круге света от двух факелов, и мятущееся пламя бросало резкие тени на его лицо. Он не смотрел на Беатрис, и она почувствовала себя задетой.