Искупление

Он чуть ли не с недоумением воззрился на сморщенное личико младенца, а тот раскрыл крохотный рот и неожиданно громким криком возвестил всем присутствующим о своем появлении на свет.

«Око за око… Жизнь… за жизнь?» 

— Сын, — хрипло пробормотал он и пошел вперед, протягивая руки, чтобы принять драгоценную ношу. Из его груди вырвался смех, больше похожий на рыдание: — Диего! 

Привычный мир де Эспиносы сминался, рушился, не оставляя камня на камне от его прежних убеждений. На ум пришел древний символ, виденный в одном манускрипте: змей Уроборос, кусающий себя за хвост, созидание и разрушение, постоянное перерождение без начала и конца…

«Все возвращается на круги своя»…

Новорожденный затих, чувствуя тепло его ладоней. Какой же он маленький!

Дон Мигель внезапно спохватился:

— Моя жена, она… — он с тревогой посмотрел на Беатрис, распростертую на постели.

Блад считал ее пульс, стоя рядом с кроватью:

— Это обморок. Смотрите, сеньора де Эспиноса уже приходит в себя. 

Мерседес, закончив обихаживать свою госпожу, собрала ворох окровавленных простыней и подошла к дону Мигелю, чтобы забрать младенца.

Беатрис пошевелилась, ее глаза открылись, и она обвела окружающих затуманенным взглядом. Она чувствовала необычайную легкость, ее тело будто парило в воздухе. Рука потянулась к животу. Ребенок! Она не слышала его плача, что с ним? 

— Беатрис! — над ней наклонился муж. 

— Мой малыш?

— С нашим сыном все хорошо…  

— У вас замечательный сын, сеньора де Эспиноса, и очень сильный — как и вы, — проговорил Блад, складывая свои инструменты и бутылки с тинктурами в сумку.

— Капитан Блад, я… благодарю вас за спасение моей жены и ребенка, — Беатрис видела, как непросто дались эти слова дону Мигелю.

«Капитан Блад? Разве он не является врачом?» — в очередной раз удивилась она.

— Я давал когда-то клятву Гиппократа, дон Мигель, — Странный врач вдруг усмехнулся: — В конце концов, это был мой долг. 

Его жена приблизилась к постели Беатрис, и та, переведя взгляд с Блада на своего мужа, а потом на донью Арабеллу, осознала, что ее ревность была глупостью, и всех их связывает нечто куда более сложное — и драматичное. 

— Донья Арабелла, прошу меня извинить, я был груб с вами сегодня… и прежде, — обратился дон Мигель к молодой женщине.

— Я не держу на вас обиды, дон Мигель, — ответила ему Арабелла, затем повернувшись к Беатрис, с улыбкой сказала: — Поздравляю вас, донья Беатрис. Я рада, что все закончилось благополучно. 

— Пойдем, дорогая, — позвал Блад, — не будем мешать. Завтра я проведаю вас, донья Беатрис.

Он наклонил голову, и дон Мигель ответил учтивым поклоном.

— Сеньора де Эспиноса, — Мерседес протянула ей маленький сверток. 

Беатрис жадно вгляделась в лицо сына. Ребенок зачмокал в поисках груди, и служанка озабоченно спросила:

— Где же нам найти кормилицу на корабле? 

— Я сама буду кормить его, — заявила Беатрис, заставив Мерседес неодобрительно поджать губы.

Дон Мигель опустился на колени возле кровати и прижался лбом к руке жены:

— Я был в шаге от того, чтобы позволить тебе умереть, — он поднял голову, взглянул ей в глаза: — Сердце мое, прости меня…

— Мне не за что прощать тебя, Мигель, — во взгляде Беатрис была нежность. — Лучше скажи, как будут звать нашего сына?

Де Эспиноса догадался, что будучи без чувств, она не слышала его слов, и прошептал, целуя ее губы:

— Мы назовем его Диего… Он точно вернулся ко мне…

Беатрис никогда не расспрашивала мужа о гибели его брата, но встреча двух врагов, сказанные еще в Ла Романе слова Лусии о женщине, то ли гостье, то ли пленнице на его корабле, ее собственные недавние ощущения, когда она увидела их всех вместе — все это будто приоткрывало завесу над какой-то мрачной тайной. Но в эту минуту ее глаза смыкались от неимоверной усталости, рядом с собой она чувствовала маленькое тельце сына, и поэтому молодая женщина решила, что пока ей следует оставить все тайны в покое…

23. Вместо эпилога

… Мерседес смирилась с желанием своей госпожи самой кормить сына и показала Беатрис, как прикладывать ребенка к груди. В первый день из сосков выступило лишь несколько густых капель, и Диего недовольно хныкал, но ночью груди начало покалывать от подступающего молока, и на следующее утро новорожденный жадно зачмокал, утоляя свой голод. Беатрис беспокоило другое — уже третий день ее лихорадило, и она опасалась, что молоко перегорит или превратится в яд. 

К счастью, ровный попутный ветер наполнил наконец-то паруса галеона, и через открытые окна овевал ее разгоряченное лицо, принося небольшое, но облегчение. Странный врач, мистер Блад — или дон Педро, как его именовал ее муж, зашел проведать Беатрис, и ей показалось, что он несколько встревожен.