Сделка

Я скучный, ты скучный… только чай не скучный. Выпей его уже, не тяни.

— Ты так настаиваешь, — митрополит взялся за обжигающую ручку и поднёс чашку ко рту: жидкость тёмно-янтарного цвета, от запаха которой хотелось убежать. Тревога застучала в голову адреналином с утроенной силой. — Это точно чай?

— Пей, — протянул демон и накренил чашку, насильно проливая содержимое в рот митрополита. Владимир подавился, широко раскрывая глаза. Глубокие морщины на его лбу начали разглаживаться. Он отпил ещё, и ещё, не в силах остановиться… пока не опустошил всю маленькую чашку. Белая окладистая борода чернела, морщин на лице уже не было, исчезли, лысина стремительно зарастала… а демон улыбался. Всё той же улыбкой чарующей красоты. — Теперь, если хочешь, я буду твоим советником.

Body of Christ: body of lies| Тело Христово: совокупность лжи

На двери кабинета для аудиенций обрушился бешеный стук. Личный секретарь Его Святейшества недоуменно поднял брови, потом посмотрел на часы, что-то вспомнил и побежал открывать. Запыхавшийся курьер испуганно протянул ему запечатанный пакет и тут же скрылся.

— А подписать?! Бумаги какие-нибудь, ведомость о доставке… — заметив, что разговаривает с опустевшей лестницей, красавец-кардинал поднял брови еще выше и вернулся на рабочее место.

Пакет был теплым, или скорее горячим, и странно пах. Разорвав защитную пленку, секретарь ахнул и выронил длинный красный конверт. Пальцы он обжечь не успел, ну только если самую малость, и теперь оквадратившимися глазами смотрел на послание, от которого явственно воняло серой.

Трижды перекрестившись, он ногой запинал конверт под стол и сел, крепко призадумавшись. Вариант с шутниками отпал сразу: письма угрожающего характера имели несколько другой вид, а если кто по роковому недоразумению сбежал из психиатрии, то для умственно неполноценного поработал под дьявольской личиной крайне убедительно. Однако что же делать, если это нельзя даже прочесть?

Запах серы усилился, потом послышался негромкий шорох. Побледнев и мучительно стараясь воспроизвести в голове слова хотя бы какой-нибудь, самой коротенькой и паршивой молитвы, кардинал медленно заглянул под стол, а потом и схватился за край столешницы, чтоб не упасть. Конверт выехал из дальнего угла и теперь просительно упирался священнику в пятку. Судя по нейтрально бордовому оттенку бумаги, он уже остыл.

Морща нос, но, по крайней мере, перестав бояться чертовщины, секретарь поднял адски смердящий презент, вскрыл серебряным канцелярским ножом и вытащил вполне приличного вида кусок черного пергамента. После секундного осмотра кардинал с досадой отложил его и даже позволил себе крепко выругаться. Листок был девственно чист с обеих сторон, а это значило только две вещи: отправитель действительно умственно неполноценный… или текст сможет прочесть исключительно адресат. Но кто адресат?

На конверте лаконично значилось: «Его Святейшеству».

Он? Этот больной и немощный старикан, одной ногой уже парящий на небесах?! Одиноко брошенный в центре пустующей резиденции, в неразгаданном упрямстве отказавшийся сложить полномочия добровольно, но для всех — фактически покойный Папа. То есть… Кардинал вовсе не был невоспитанным грубияном или, там, не уважал своего и всеобщего главу Церкви, скорее, наоборот, обожал. Просто привык называть вещи своими именами. Понтифик тридцать блистательных лет пекся о своей душе и душах всех христиан на планете с полной отдачей и на пределе сил, так что все мирское, суетное сиречь дьявольское не могло его интересовать в принципе. За это он дважды лишился поддержки конклава. За это он должен был получить безоговорочную поддержку Бога и полное неприятие со стороны нечистых сил. Тогда… почему? Маленькое подленькое смердящее письмо на закате праведной жизни?

Секретарь перестал напрасно ломать голову и направился в покои Папы. Григорий должен был спать, убаюканный и временно защищенный от тягот своих хворей морфином, потому мальчишка намеревался оставить письмо на ночном столике и тихо улизнуть.

— Анджело!

— Да, монсеньер? — кардинал, не в первый раз застигнутый так врасплох, виновато спрятал руки за спину.

— Боли в груди усиливаются, не могу уснуть. Ты не вколешь мне еще лекарства?

— Конечно, монсеньер.

«Еще бы не усиливались, — беспокойно думал Анджело, натягивая перчатки и набирая затем через шприц очередную пятимиллилитровую дозу. — У тебя болит сердце, ты слишком много печешься о людях, которые тебя не знают, никого не любят и любить не хотят»…

— Я писал письмо одному старому другу, и сегодня в семь мне обещали принести ответное, — бодро проговорил Григорий, чем несказанно огорошил. — Оно еще не пришло?

— Оно здесь, монсеньер, — тихо проговорил кардинал и подал Папе пергамент. — Я сделаю укол, монсеньер.

— Разумеется, — оживленно ответил понтифик, перестав обращать на него внимание, и принялся читать (что…