Фандом: Ориджиналы. Две истории о том, как один и тот же иронично скалящийся дьявол приходит к вполне реальным лицам, принадлежащим современному духовенству, и как по разному они реагируют, столкнувшись лицом к лицу с библейским архиврагом, в которого верить… просто обязаны?
Добавить в моё избранное
12 мин, 7 сек 8368
Твой отец протянет еще год и успеет наделать много новых глупостей, он неисправим. Он угодит к нам при любых условиях, сколько бы еще душ своих детей ни предлагал.
— Душ кого?
— У него осталось одиннадцать миленьких апостолов на заклание, — черт снова расплылся в сладкой улыбке. — Григорий торгует своими детьми, как цыгане на базаре — гаданиями. Лживый, азартный и неисправимый, без чести, без совести — словом, он наш самый дорогой клиент. Но ты… ты ничего не бойся. Мы, как и любая солидная организация, чтим традиции и составляем договора купли-продажи так, что ни одно условие невозможно не только соблюсти, но и прочесть. А за серу… уж прости, пошалил, сегодня пятница.
Дьявол свернул пергамент и исчез. Но его улыбка, как улыбка хорошо знакомого и любимого с детства чеширского кота, отделившаяся от острого удлиненного лица, долго не таяла в сознании.
Уверенными движениями Анджело по очереди отмерил, набрал и всадил в понтифика восемьдесят кубиков морфина. Постоял, загипнотизированно глядя на прямую линию, разделившую темно-зеленый кардиоэкран напополам. Затем, заслышав в коридорах топот бегущего медицинского персонала экстренного реагирования, встрепенулся и покинул покои Папы через вторую дверь, что скрытно восемьдесят лет просуществовала за оконными портьерами в ожидании именно его.
Лабиринт старых ходов был вышит на его батистовом носовом платке, сам путь — обозначен стрелкой из красных ниток. А свет в подземелье обеспечила бездна фосфорических глаз, что смотрели со всех стен не мигая: зловещие, ошеломительно жуткие — мороз продрал по спине невинного мальчишки, едва они зажглись, все разом — но не причинившие ему никакого вреда. Наручных часов он не носил, не знал, сколько минут и метров одолел спотыкающимся шагом, и просто уперся вдруг в маленькую ржавую калитку.
Ключей не было, но старые петли сломались легко и пропустили его в чей-то крытый каменный дворик. Чистый, тихий и совершенно безлюдный. И всё же отмеченный дьявольским присутствием: на глухую стену противоположного дома кто-то нанес граффити — три большие угловатые шестерки в красных языках пламени. Анджело ухмыльнулся им, издевательски осеняя себя святым крестом, должно быть, последний раз в жизни. И ощутил незнакомый, но стремительно нарастающий голод. Или жажду. Или любопытство… в новом пронзительном осознании. Что шестнадцать лет он провел взаперти, слепой и глухой, доверчиво держась за краешек белой одежды понтифика.
Он вышел на улицы Ватикана, незаметно сбросив с себя кардинальскую сутану.
— Душ кого?
— У него осталось одиннадцать миленьких апостолов на заклание, — черт снова расплылся в сладкой улыбке. — Григорий торгует своими детьми, как цыгане на базаре — гаданиями. Лживый, азартный и неисправимый, без чести, без совести — словом, он наш самый дорогой клиент. Но ты… ты ничего не бойся. Мы, как и любая солидная организация, чтим традиции и составляем договора купли-продажи так, что ни одно условие невозможно не только соблюсти, но и прочесть. А за серу… уж прости, пошалил, сегодня пятница.
Дьявол свернул пергамент и исчез. Но его улыбка, как улыбка хорошо знакомого и любимого с детства чеширского кота, отделившаяся от острого удлиненного лица, долго не таяла в сознании.
Уверенными движениями Анджело по очереди отмерил, набрал и всадил в понтифика восемьдесят кубиков морфина. Постоял, загипнотизированно глядя на прямую линию, разделившую темно-зеленый кардиоэкран напополам. Затем, заслышав в коридорах топот бегущего медицинского персонала экстренного реагирования, встрепенулся и покинул покои Папы через вторую дверь, что скрытно восемьдесят лет просуществовала за оконными портьерами в ожидании именно его.
Лабиринт старых ходов был вышит на его батистовом носовом платке, сам путь — обозначен стрелкой из красных ниток. А свет в подземелье обеспечила бездна фосфорических глаз, что смотрели со всех стен не мигая: зловещие, ошеломительно жуткие — мороз продрал по спине невинного мальчишки, едва они зажглись, все разом — но не причинившие ему никакого вреда. Наручных часов он не носил, не знал, сколько минут и метров одолел спотыкающимся шагом, и просто уперся вдруг в маленькую ржавую калитку.
Ключей не было, но старые петли сломались легко и пропустили его в чей-то крытый каменный дворик. Чистый, тихий и совершенно безлюдный. И всё же отмеченный дьявольским присутствием: на глухую стену противоположного дома кто-то нанес граффити — три большие угловатые шестерки в красных языках пламени. Анджело ухмыльнулся им, издевательски осеняя себя святым крестом, должно быть, последний раз в жизни. И ощутил незнакомый, но стремительно нарастающий голод. Или жажду. Или любопытство… в новом пронзительном осознании. Что шестнадцать лет он провел взаперти, слепой и глухой, доверчиво держась за краешек белой одежды понтифика.
Он вышел на улицы Ватикана, незаметно сбросив с себя кардинальскую сутану.
Страница 4 из 4
