Фандом: Гарри Поттер. Иногда, чтобы прогнать черную тень, достаточно, чтобы кто-то просто лег с тобой рядом…
Добавить в моё избранное
8 мин, 17 сек 19200
Гермиона практически не спит по ночам вот уже… сколько они в «Ракушке»? Неделю? Вот уже неделю и не спит. Утром поднимается, смотрит на себя в зеркало, умывается холодной водой, надевает на лицо улыбку и идёт на завтрак. И никто не замечает, что она не спит уже неделю. Гермиона хорошо умеет делать вид, что всё в порядке. Тем более, что всем не до неё сейчас.
Днем она держится, смеётся, строит с Гарри планы проникновения в Гринготтс, о чём-то разговаривает с Луной, ухаживает вместе с ней за стариком Оливандером, старательно не замечая чёрную тень, которая ухмыляется в углу… Гермиона знает: она не может подвести друзей, тех, кто ей доверяет. Она должна быть сильной! Мама всегда говорила… Но при мысли о маме в сердце начинает ворочаться колючая сосулька, и Гермиона поспешно находит себе занятие. Например, пойти на кухню и помочь Флёр приготовить еду. Гостей в «Ракушке» много, и Флёр трудно всё успеть, к тому же на ней ещё и забота о гоблине… Когда они перенеслись сюда из Малфой-мэнора и Рон практически на руках оттащил её в коттедж и уложил в постель, Флёр ухаживала и за ней тоже: сидела возле кровати, поила ароматным бульоном, что-то говорила тихонько, чтобы не дать ей погрузиться в себя. Но Гермиона быстро поднялась — она же сильная, она нужна Гарри и остальным. Они на неё рассчитывают! А Флёр и так хватает хлопот с ранеными. Даже себе Гермиона не признаётся, как скучает по тем минутам, когда Флёр сидела у её постели, иногда с книгой или рукоделием, разговаривая с ней, успокаивая и отгоняя невидимую тень Беллатрикс Лестрейндж.
Иногда на кухню приходит Рон, берёт второй нож, встаёт рядом, режет овощи. Молчит. Гермиона благодарна ему за молчание, но ей так хочется рассказать кому-нибудь о случившемся с ней в гостиной Малфой-мэнора! Как ей было больно и страшно, как не хотелось умирать. Как она боялась, что не выдержит и расскажет всё про меч… Подведёт своих друзей. Но Рон молчит, а сама Гермиона не может начать этот разговор.
Днём Гермиона держится. Вечером она поднимается к себе в комнату, закрывает дверь, накладывает заглушающие чары. Долго стоит под душем, оттягивая время, когда придётся лечь и закрыть глаза. Каждый раз Гермиона надеется, что она сегодня не придёт. Каждый раз просыпается от собственного крика, мечется, выгибается, как тогда, на полу гостиной.
— Что вы ещё взяли? Паршивая грязнокровка! Круцио!
— Нет, не надо…
— Круцио! Грязнокровка! Круцио! Круцио!
И Гермиона кричит, громко, отчаянно, зная, что никто её не услышит, никто не придёт на помощь.
— Ш-ш-ш. Тихо, девочка. Все хорошо, — слышит она чей-то шепот. Сильные, но нежные руки поднимают ее, прижимают к чему-то мягкому, тёплому, дышащему. Она чувствует запах ландышей. Почему ландышей? Гермиона не знает. Она прижимается к этому мягкому и тёплому, держится обеими руками, хватает воздух широко открытым ртом. Воздуха мало, она задыхается, дрожит, как в лихорадке.
— Тихо, ma petite, тихо. Я с тобой. Tout s'est pass?, моя хорошая. Поплачь, если надо.
Флёр. Это Флёр сидит на её кровати, обнимает её, гладит по спутанным волосам. Что-то шепчет по-французски — Гермиона не понимает, но это не важно сейчас. Потому что она не одна. Кто-то услышал и пришёл. Кто-то держит её крепко, не дает чёрной тени схватить и унести туда, где больно и страшно.
— Поплачь, — говорит Флёр, лёгкими, скользящими движениями прикасаясь к спине и плечам Гермионы. — Это не стыдно — плакать.
И Гермиона чувствует, как слёзы струятся по щекам, как намокает, становясь прозрачной, тонкая белая рубашка Флёр, как выходят с этими слезами боль и страх, и отступает, размывается чёрная фигура с разметавшимися по плечам волосами. Гермиона плачет и не может остановиться, а Флёр мерно покачивается, напевая что-то по-французски. Наконец слезы заканчиваются, Гермиона поднимает голову, вытирает щеки тыльной стороной ладони, хлюпает носом. Ей легко, пусто и немного стыдно. Расплакаться перед Флёр! И она, наверное, сейчас совсем некрасивая, нос красный и глаза как щёлочки… Гермиона отворачивается, но Флёр легонько берет её за подбородок и заставляет посмотреть на себя.
— Ma petite, — говорит она негромко. — Tout va bien, calmes — toi. Хочешь, я останусь с тобой?
— А… а Билл? — Гермиона и сама слышит, какой хриплый у неё сейчас голос. Ей не хочется, чтобы Флёр уходила, но есть же Билл! Что он подумает? Флёр только смеётся чуть слышно, и Гермиона ловит себя на том, что любуется ею.
— Не думай о пустяках. Хочешь, я останусь?
Гермиона кивает, потом поднимает голову, чтобы поблагодарить и объяснить, что она совсем не такая… Но Флёр вдруг целует её. Сначала в мокрую от слёз щеку. Потом в другую. А потом в губы. Губы у Флёр сладкие и мягкие, совсем не такие, как у Виктора, с которым Гермиона целовалась когда-то давно у озера. Сладкие и прохладные, как сливочное мороженое с орешками, которое они с Роном ели однажды у Фортескью, в прошлой жизни, ещё до войны.
Днем она держится, смеётся, строит с Гарри планы проникновения в Гринготтс, о чём-то разговаривает с Луной, ухаживает вместе с ней за стариком Оливандером, старательно не замечая чёрную тень, которая ухмыляется в углу… Гермиона знает: она не может подвести друзей, тех, кто ей доверяет. Она должна быть сильной! Мама всегда говорила… Но при мысли о маме в сердце начинает ворочаться колючая сосулька, и Гермиона поспешно находит себе занятие. Например, пойти на кухню и помочь Флёр приготовить еду. Гостей в «Ракушке» много, и Флёр трудно всё успеть, к тому же на ней ещё и забота о гоблине… Когда они перенеслись сюда из Малфой-мэнора и Рон практически на руках оттащил её в коттедж и уложил в постель, Флёр ухаживала и за ней тоже: сидела возле кровати, поила ароматным бульоном, что-то говорила тихонько, чтобы не дать ей погрузиться в себя. Но Гермиона быстро поднялась — она же сильная, она нужна Гарри и остальным. Они на неё рассчитывают! А Флёр и так хватает хлопот с ранеными. Даже себе Гермиона не признаётся, как скучает по тем минутам, когда Флёр сидела у её постели, иногда с книгой или рукоделием, разговаривая с ней, успокаивая и отгоняя невидимую тень Беллатрикс Лестрейндж.
Иногда на кухню приходит Рон, берёт второй нож, встаёт рядом, режет овощи. Молчит. Гермиона благодарна ему за молчание, но ей так хочется рассказать кому-нибудь о случившемся с ней в гостиной Малфой-мэнора! Как ей было больно и страшно, как не хотелось умирать. Как она боялась, что не выдержит и расскажет всё про меч… Подведёт своих друзей. Но Рон молчит, а сама Гермиона не может начать этот разговор.
Днём Гермиона держится. Вечером она поднимается к себе в комнату, закрывает дверь, накладывает заглушающие чары. Долго стоит под душем, оттягивая время, когда придётся лечь и закрыть глаза. Каждый раз Гермиона надеется, что она сегодня не придёт. Каждый раз просыпается от собственного крика, мечется, выгибается, как тогда, на полу гостиной.
— Что вы ещё взяли? Паршивая грязнокровка! Круцио!
— Нет, не надо…
— Круцио! Грязнокровка! Круцио! Круцио!
И Гермиона кричит, громко, отчаянно, зная, что никто её не услышит, никто не придёт на помощь.
— Ш-ш-ш. Тихо, девочка. Все хорошо, — слышит она чей-то шепот. Сильные, но нежные руки поднимают ее, прижимают к чему-то мягкому, тёплому, дышащему. Она чувствует запах ландышей. Почему ландышей? Гермиона не знает. Она прижимается к этому мягкому и тёплому, держится обеими руками, хватает воздух широко открытым ртом. Воздуха мало, она задыхается, дрожит, как в лихорадке.
— Тихо, ma petite, тихо. Я с тобой. Tout s'est pass?, моя хорошая. Поплачь, если надо.
Флёр. Это Флёр сидит на её кровати, обнимает её, гладит по спутанным волосам. Что-то шепчет по-французски — Гермиона не понимает, но это не важно сейчас. Потому что она не одна. Кто-то услышал и пришёл. Кто-то держит её крепко, не дает чёрной тени схватить и унести туда, где больно и страшно.
— Поплачь, — говорит Флёр, лёгкими, скользящими движениями прикасаясь к спине и плечам Гермионы. — Это не стыдно — плакать.
И Гермиона чувствует, как слёзы струятся по щекам, как намокает, становясь прозрачной, тонкая белая рубашка Флёр, как выходят с этими слезами боль и страх, и отступает, размывается чёрная фигура с разметавшимися по плечам волосами. Гермиона плачет и не может остановиться, а Флёр мерно покачивается, напевая что-то по-французски. Наконец слезы заканчиваются, Гермиона поднимает голову, вытирает щеки тыльной стороной ладони, хлюпает носом. Ей легко, пусто и немного стыдно. Расплакаться перед Флёр! И она, наверное, сейчас совсем некрасивая, нос красный и глаза как щёлочки… Гермиона отворачивается, но Флёр легонько берет её за подбородок и заставляет посмотреть на себя.
— Ma petite, — говорит она негромко. — Tout va bien, calmes — toi. Хочешь, я останусь с тобой?
— А… а Билл? — Гермиона и сама слышит, какой хриплый у неё сейчас голос. Ей не хочется, чтобы Флёр уходила, но есть же Билл! Что он подумает? Флёр только смеётся чуть слышно, и Гермиона ловит себя на том, что любуется ею.
— Не думай о пустяках. Хочешь, я останусь?
Гермиона кивает, потом поднимает голову, чтобы поблагодарить и объяснить, что она совсем не такая… Но Флёр вдруг целует её. Сначала в мокрую от слёз щеку. Потом в другую. А потом в губы. Губы у Флёр сладкие и мягкие, совсем не такие, как у Виктора, с которым Гермиона целовалась когда-то давно у озера. Сладкие и прохладные, как сливочное мороженое с орешками, которое они с Роном ели однажды у Фортескью, в прошлой жизни, ещё до войны.
Страница 1 из 3
