Фандом: Люди Икс. — Ты живёшь в своём собственном мире, выходящем за рамки твоего сознания. Сначала ты променял меня на Месть. И любил её куда больше. Потом с тобой был Страх, который вырос в такую всепоглощающую Злобу, которую даже я — тот, кто знает самые сокровенные тайны самого последнего злодея — не в силах понять. А теперь, Эрик? Кто с тобой теперь? Кого ты будешь холить и лелеять на этот раз?
Добавить в моё избранное
7 мин, 58 сек 16541
Он был способен забыться в тысячах мыслей одновременно.
Манипулировать чужим разумом очень заманчиво и в то же время опасно. При желании он мог бы править миром, но…
Чарльз слишком хорошо знает людей. Гораздо лучше их самих, тех, что заявляют о глубоком разочаровании в себе и окружающих сразу после общения, поверхностного и кратковременного. Люди грызут друг другу глотки, а Ксавьера ужасает одна лишь мысль, что однажды он может уподобиться им хоть на долю секунды.
Как можно причинить вред тому, с кем за пару секунд проживаешь ещё одну жизнь? Мужчина рядом перестает быть просто мужчиной буквально через мгновение, ведь Чарльз уже знает, что тот идёт покупать пелёнки для своего полугодовалого малыша. У бедняги весь дом вверх дном, а жена лежит в больнице. Эй, приятель! Не грусти, улыбнись. У тебя родился сын, у него очень красивая мутация, ярко-голубые глаза через несколько месяцев превратятся в смесь карих с зелёными.
Как можно причинить вред тому, кого знаешь, как родного? Ближе, чем родного… Тому, кого знаешь, как самого себя. Осознавать боль, которую люди причиняют друг другу, невыносимо. Причинить её — немыслимо.
И черт возьми, каждого из проходящих мимо есть за что пожалеть. Даже преступников, подонков и невыносимых подлецов. Более того, злые люди заслуживают жалости едва ли не больше остальных, ведь у каждого из них свои причины, толкнувшие их на путь ненависти и жестокости.
Мечтой Ксавьера было утешение для всех и каждого. Потому что будь каждый утешен и счастлив, никто наверняка не совершал бы зла. Он был с самого детства уверен в этой теории, и смог пронести её сквозь годы.
Но Эрик…
Нуждаются ли люди в утешении? Нужно ли избитому парню в спортивной раздевалке колледжа чтобы его нашли, обняли и пожалели? Нужно ли изнасилованной девушке быть окруженной заботой и вниманием людей, думающих, что помогают забыть перенесённые страдания? Примут ли несчастные помощь? Не оттолкнут ли руку сочувствующего?
Что нужно отбросам этого общества для обретения гармонии с собой и окружающим миром?
Месть. Месть вела Эрика многие годы. С того самого дня, как его мать лишилась жизни. С того дня, как он поклялся, что уничтожит её убийц.
А кто такая Месть? Чарльз представлял её жгучей брюнеткой с холодными серыми глазами. Она была вечной спутницей Эрика и счастливой соперницей Ксавьера. Её глаза светились азартом, когда она шла убивать вместе со своим подопечным, своим поклонником, своим любовником.
«Давай же, Эрик»… — нашёптывала она ему на ухо, прижимаясь упругой грудью к спине и запуская хищные пальцы с идеальным маникюром в его чёрные волосы, оставляя алые полумесяцы на затылке под стрижеными волосами.
Она смеялась над попытками Чарльза переубедить друга. Её смех был неприятным, зловещим, её улыбка вызывала в нём отвращение. Месть, словно чума, въелась под кожу Эрика и губила, сводила его с ума, не позволяя думать ни о чём кроме неё, получая понятное лишь ей извращённое удовольствие от его страданий.
Она изо дня в день не только заставляла его вспоминать о случившемся, но и помогала выживать. Только благодаря ей он не погиб в концлагере, в лаборатории Шмидта, выжил в приюте после войны, усовершенствовал своё мастерство и стал тем, кем являлся до сих пор.
Месть была его сподручным, тренером, его возлюбленной, его кумиром. А он и не замечал, как становился её рабом.
Чарльз кусал локти и сжимал кулаки до ссадин на ладонях. В отчаянии обнимал Эрика, старался отвлечь, но не чувствовал ни грамма его внимания.
«Я знаю, что ты пережил. Но она не поможет тебе стать счастливее», — шептал Ксавьер, сжимая крепкую ладонь в недолгие моменты прозрения Эрика.
«Чарльз», — их пальцы переплетались, а взгляды пересекались, и через мгновение все рушилось, снова и снова изъеденное призраками прошлого, с какого-то момента, ставшего общим для них обоих.
Ксавьер осторожно подслушивал мысли Эрика, касаясь сухих тонких губ. Не потому что хотел нарушить данное слово — не пытаться проникнуть к нему в голову — а просто потому, что не мог себя контролировать, и, кажется, это было взаимно.
Страх… С ним поселился страх, стоило черноволосой сучке покинуть его жилище. Не то чтобы страх пришёл из неоткуда: он всегда жил рядом, но обычно прятался в самом тёмном уголке, кусая обветренные губы. Чарльз видел его отражение на стекле в комнате Леншерра, когда просыпался в предутренние сумерки в одной постели с любовником и уходил, прежде плотно укрыв того пледом.
Страх — маленький мальчик с огромными голубыми глазами — безмолвно наблюдал с самых глубин души Эрика, и Чарльз никак не мог привыкнуть к нему.
Страх Магнето был безумным. Почувствовав свободу, этот мальчишка уже не прятался, как другие страхи, а с удовольствием ощетинился и показал зубки.
Однажды Чарльз увидел его рядом с Эриком, когда тот читал новостную колонку Нью-Йорк Таймс.
Манипулировать чужим разумом очень заманчиво и в то же время опасно. При желании он мог бы править миром, но…
Чарльз слишком хорошо знает людей. Гораздо лучше их самих, тех, что заявляют о глубоком разочаровании в себе и окружающих сразу после общения, поверхностного и кратковременного. Люди грызут друг другу глотки, а Ксавьера ужасает одна лишь мысль, что однажды он может уподобиться им хоть на долю секунды.
Как можно причинить вред тому, с кем за пару секунд проживаешь ещё одну жизнь? Мужчина рядом перестает быть просто мужчиной буквально через мгновение, ведь Чарльз уже знает, что тот идёт покупать пелёнки для своего полугодовалого малыша. У бедняги весь дом вверх дном, а жена лежит в больнице. Эй, приятель! Не грусти, улыбнись. У тебя родился сын, у него очень красивая мутация, ярко-голубые глаза через несколько месяцев превратятся в смесь карих с зелёными.
Как можно причинить вред тому, кого знаешь, как родного? Ближе, чем родного… Тому, кого знаешь, как самого себя. Осознавать боль, которую люди причиняют друг другу, невыносимо. Причинить её — немыслимо.
И черт возьми, каждого из проходящих мимо есть за что пожалеть. Даже преступников, подонков и невыносимых подлецов. Более того, злые люди заслуживают жалости едва ли не больше остальных, ведь у каждого из них свои причины, толкнувшие их на путь ненависти и жестокости.
Мечтой Ксавьера было утешение для всех и каждого. Потому что будь каждый утешен и счастлив, никто наверняка не совершал бы зла. Он был с самого детства уверен в этой теории, и смог пронести её сквозь годы.
Но Эрик…
Нуждаются ли люди в утешении? Нужно ли избитому парню в спортивной раздевалке колледжа чтобы его нашли, обняли и пожалели? Нужно ли изнасилованной девушке быть окруженной заботой и вниманием людей, думающих, что помогают забыть перенесённые страдания? Примут ли несчастные помощь? Не оттолкнут ли руку сочувствующего?
Что нужно отбросам этого общества для обретения гармонии с собой и окружающим миром?
Месть. Месть вела Эрика многие годы. С того самого дня, как его мать лишилась жизни. С того дня, как он поклялся, что уничтожит её убийц.
А кто такая Месть? Чарльз представлял её жгучей брюнеткой с холодными серыми глазами. Она была вечной спутницей Эрика и счастливой соперницей Ксавьера. Её глаза светились азартом, когда она шла убивать вместе со своим подопечным, своим поклонником, своим любовником.
«Давай же, Эрик»… — нашёптывала она ему на ухо, прижимаясь упругой грудью к спине и запуская хищные пальцы с идеальным маникюром в его чёрные волосы, оставляя алые полумесяцы на затылке под стрижеными волосами.
Она смеялась над попытками Чарльза переубедить друга. Её смех был неприятным, зловещим, её улыбка вызывала в нём отвращение. Месть, словно чума, въелась под кожу Эрика и губила, сводила его с ума, не позволяя думать ни о чём кроме неё, получая понятное лишь ей извращённое удовольствие от его страданий.
Она изо дня в день не только заставляла его вспоминать о случившемся, но и помогала выживать. Только благодаря ей он не погиб в концлагере, в лаборатории Шмидта, выжил в приюте после войны, усовершенствовал своё мастерство и стал тем, кем являлся до сих пор.
Месть была его сподручным, тренером, его возлюбленной, его кумиром. А он и не замечал, как становился её рабом.
Чарльз кусал локти и сжимал кулаки до ссадин на ладонях. В отчаянии обнимал Эрика, старался отвлечь, но не чувствовал ни грамма его внимания.
«Я знаю, что ты пережил. Но она не поможет тебе стать счастливее», — шептал Ксавьер, сжимая крепкую ладонь в недолгие моменты прозрения Эрика.
«Чарльз», — их пальцы переплетались, а взгляды пересекались, и через мгновение все рушилось, снова и снова изъеденное призраками прошлого, с какого-то момента, ставшего общим для них обоих.
Ксавьер осторожно подслушивал мысли Эрика, касаясь сухих тонких губ. Не потому что хотел нарушить данное слово — не пытаться проникнуть к нему в голову — а просто потому, что не мог себя контролировать, и, кажется, это было взаимно.
Страх… С ним поселился страх, стоило черноволосой сучке покинуть его жилище. Не то чтобы страх пришёл из неоткуда: он всегда жил рядом, но обычно прятался в самом тёмном уголке, кусая обветренные губы. Чарльз видел его отражение на стекле в комнате Леншерра, когда просыпался в предутренние сумерки в одной постели с любовником и уходил, прежде плотно укрыв того пледом.
Страх — маленький мальчик с огромными голубыми глазами — безмолвно наблюдал с самых глубин души Эрика, и Чарльз никак не мог привыкнуть к нему.
Страх Магнето был безумным. Почувствовав свободу, этот мальчишка уже не прятался, как другие страхи, а с удовольствием ощетинился и показал зубки.
Однажды Чарльз увидел его рядом с Эриком, когда тот читал новостную колонку Нью-Йорк Таймс.
Страница 1 из 3
