Фандом: Ориджиналы. Кто знал, возможно бордовые блики на грязно-серой стене таверны где-то там, в потустороннем мире, были пятнами крови какого-нибудь бедняги, которому и после смерти не слишком-то везло. Когда-то давно Дейзи заметила, что бордовые блики, которые она видела, означали, что в ближайшем времени умрёт кто-то, кого она знала. Ещё одно глупое совпадение.
Добавить в моё избранное
17 мин, 37 сек 14315
больно. Этот ребёнок должен был умереть в скором времени. Так разве могла Дейзи сейчас оказаться настолько лицемерной? И сейчас ей больше всего в жизни хотелось, чтобы тот отчего-то насторожился и попробовал убежать — тех, кто уходил ещё в таверне, Берни никогда не догонял, очевидно, боялся шума.
— Ещё нет и месяца! — ответил мальчишка, словно извиняясь за свой возраст и за свою неопытность. — Меня, кстати, Габриэлем зовут, а вас как?
Феб даже сказать ничего не смог. И пришлось говорить Дейзи — огрызнуться, назвать имя хирурга и, наконец, заткнуться, при виде раздражённого Бернарда со зреющим синяком под левым глазом и Храфна, повисшего на плече у старшего брата и что-то сонно бормотавшего. Эта особенность Храфна Дейзи тоже всегда поражала — засыпать почти сразу, как только Берни показывался в поле его зрения. Даже забавно, что их бесстрашный и беспринципный главарь на собственного братца оказывал такое впечатление.
А ещё Храфн был очень тяжёлый. Дейзи знала это по собственному опыту — однажды ей пришлось тащить эту пьяную тушу из таверны, когда Бернарду повредили ногу, и его самого приходилось тащить Фебу. И Габриэль предложил свою помощь. Дейзи захотелось ударить его посильнее, толкнуть, что-то шепнуть на ухо — чтобы убирался отсюда. Бежал на свой корабль, а ещё лучше — к кому-нибудь из своих друзей или родни. Или даже в полицию. Куда-нибудь подальше от них. Но сдержалась — заставила себя сдержаться. А когда сердце забилось чаще и чувство вины застучало в висках было уже поздно — Бернард, Храфн и Габриэль уже вышли на улицу, и предупредить мальчишку-капитана без крупной ссоры с Берни не представлялось возможным.
— Он ещё совсем ребёнок, — недовольно процедил Феб, когда Бернарда и остальных перестало быть не только видно, но и слышно. — Я не против убивать взрослых мужчин, но не детей же!
Дейзи захотелось его ударить. Как пару минут назад Габриэля. Захотелось накричать на него, чтобы перестал считать себя самым добрым в их шайке. Если уж на то пошло, самым добрым из них был дурачок Храфн, который просто не слишком-то понимал, что именно они делали. Кажется, Берни удалось убедить брата, что они просто угоняют крылатые корабли. Но Феб-то всё всегда знал. И раз Дейзи терпела и молчала, хотя капитан напоминал ей её погибшего брата, и хирург не имел права ничего говорить. Ему не было так больно. Не было, не было, не было! А раз так, то он не смел что-либо говорить ей, Дейзи, об этом. Не смел пытаться выставить её бессердечной фурией.
На душе было тяжело. Словно туда налили свинца, расплавленного, жгучего, и теперь этот свинец прожигал стенки её души насквозь. На душе было паршиво. Словно туда загнали тысячу драных кошек вперемешку с бешеными собаками. На душе было страшно. Словно в тот день, когда она сидела в вонючей грязной камере, а дома, в крошечной материнской квартире, хрипел от боли, умирал её младший брат. На душе было тоскливо. Словно в ту неделю, когда мать не появлялась на пороге их дома, а из-за болезни брата она не могла никак выйти на улицу даже на минутку. На душе было больно. Словно она прямо сейчас видела, как тело брата в хлипком дешёвом деревянном гробу уронили полупьяные носильщики, а потом спешно поднимали с камней и укладывали обратно в гроб, который в тот же день опустили в холодную сырую землю. Дейзи только тогда разрыдалась — до этого всё никак не могла смириться с его смертью, никак не могла её принять. Но тогда ей было шестнадцать. В тридцать один год не расплачешься так легко.
— Это ко мне, что ли, вопросы? — огрызнулась Дейзи, нервно теребя любимую шляпу. — Мне самой это не нравится, но с Берни я связываться не хочу!
Всё дальнейшее прошло для неё, как в тумане. В густом тёмно-сером тумане с кроваво-алыми бликами в нём. Дейзи не помнила, как добралась до той квартирки, где их шайка остановилась. Не помнила, как подлила Габриэлю в питьё снотворное снадобье (она всегда это делала, каждый раз, когда Берни находил нужного человека, так что, была уверена, что сделала это и в этот раз), не помнила, как Берни утащил Храфна в другую квартирку, не помнила, как приносила Фебу инструменты, не помнила, как он срезал печать с руки Габриэля.
Зато потом… Потом она словно очнулась. И увидела бледное лицо, покрывшееся испариной, юного капитана, слипшиеся пряди каштановых волос и услышала тихие стоны. Он бредил — шептал что-то о своей матери, о какой-то девушке, которую он называл Мерибелл, сестре или возлюбленной, шептал что-то о корабле, жалобно и почти пронзительно. К счастью, Феб догадался уложить Габриэля на кровать — обычно, он резал на столе, с него куда проще было вытирать кровь и остальное, нежели с простыней, но тут что-то…
Капитан метался по постели и надрывно стонал, пальцы его здоровой руки то и дело вцеплялись в простынь, а больная, со срезанной меткой, лежала на его груди, словно уже мёртвая. И Дейзи невыносимо хотелось сделать хоть что-нибудь, но…
— Ещё нет и месяца! — ответил мальчишка, словно извиняясь за свой возраст и за свою неопытность. — Меня, кстати, Габриэлем зовут, а вас как?
Феб даже сказать ничего не смог. И пришлось говорить Дейзи — огрызнуться, назвать имя хирурга и, наконец, заткнуться, при виде раздражённого Бернарда со зреющим синяком под левым глазом и Храфна, повисшего на плече у старшего брата и что-то сонно бормотавшего. Эта особенность Храфна Дейзи тоже всегда поражала — засыпать почти сразу, как только Берни показывался в поле его зрения. Даже забавно, что их бесстрашный и беспринципный главарь на собственного братца оказывал такое впечатление.
А ещё Храфн был очень тяжёлый. Дейзи знала это по собственному опыту — однажды ей пришлось тащить эту пьяную тушу из таверны, когда Бернарду повредили ногу, и его самого приходилось тащить Фебу. И Габриэль предложил свою помощь. Дейзи захотелось ударить его посильнее, толкнуть, что-то шепнуть на ухо — чтобы убирался отсюда. Бежал на свой корабль, а ещё лучше — к кому-нибудь из своих друзей или родни. Или даже в полицию. Куда-нибудь подальше от них. Но сдержалась — заставила себя сдержаться. А когда сердце забилось чаще и чувство вины застучало в висках было уже поздно — Бернард, Храфн и Габриэль уже вышли на улицу, и предупредить мальчишку-капитана без крупной ссоры с Берни не представлялось возможным.
— Он ещё совсем ребёнок, — недовольно процедил Феб, когда Бернарда и остальных перестало быть не только видно, но и слышно. — Я не против убивать взрослых мужчин, но не детей же!
Дейзи захотелось его ударить. Как пару минут назад Габриэля. Захотелось накричать на него, чтобы перестал считать себя самым добрым в их шайке. Если уж на то пошло, самым добрым из них был дурачок Храфн, который просто не слишком-то понимал, что именно они делали. Кажется, Берни удалось убедить брата, что они просто угоняют крылатые корабли. Но Феб-то всё всегда знал. И раз Дейзи терпела и молчала, хотя капитан напоминал ей её погибшего брата, и хирург не имел права ничего говорить. Ему не было так больно. Не было, не было, не было! А раз так, то он не смел что-либо говорить ей, Дейзи, об этом. Не смел пытаться выставить её бессердечной фурией.
На душе было тяжело. Словно туда налили свинца, расплавленного, жгучего, и теперь этот свинец прожигал стенки её души насквозь. На душе было паршиво. Словно туда загнали тысячу драных кошек вперемешку с бешеными собаками. На душе было страшно. Словно в тот день, когда она сидела в вонючей грязной камере, а дома, в крошечной материнской квартире, хрипел от боли, умирал её младший брат. На душе было тоскливо. Словно в ту неделю, когда мать не появлялась на пороге их дома, а из-за болезни брата она не могла никак выйти на улицу даже на минутку. На душе было больно. Словно она прямо сейчас видела, как тело брата в хлипком дешёвом деревянном гробу уронили полупьяные носильщики, а потом спешно поднимали с камней и укладывали обратно в гроб, который в тот же день опустили в холодную сырую землю. Дейзи только тогда разрыдалась — до этого всё никак не могла смириться с его смертью, никак не могла её принять. Но тогда ей было шестнадцать. В тридцать один год не расплачешься так легко.
— Это ко мне, что ли, вопросы? — огрызнулась Дейзи, нервно теребя любимую шляпу. — Мне самой это не нравится, но с Берни я связываться не хочу!
Всё дальнейшее прошло для неё, как в тумане. В густом тёмно-сером тумане с кроваво-алыми бликами в нём. Дейзи не помнила, как добралась до той квартирки, где их шайка остановилась. Не помнила, как подлила Габриэлю в питьё снотворное снадобье (она всегда это делала, каждый раз, когда Берни находил нужного человека, так что, была уверена, что сделала это и в этот раз), не помнила, как Берни утащил Храфна в другую квартирку, не помнила, как приносила Фебу инструменты, не помнила, как он срезал печать с руки Габриэля.
Зато потом… Потом она словно очнулась. И увидела бледное лицо, покрывшееся испариной, юного капитана, слипшиеся пряди каштановых волос и услышала тихие стоны. Он бредил — шептал что-то о своей матери, о какой-то девушке, которую он называл Мерибелл, сестре или возлюбленной, шептал что-то о корабле, жалобно и почти пронзительно. К счастью, Феб догадался уложить Габриэля на кровать — обычно, он резал на столе, с него куда проще было вытирать кровь и остальное, нежели с простыней, но тут что-то…
Капитан метался по постели и надрывно стонал, пальцы его здоровой руки то и дело вцеплялись в простынь, а больная, со срезанной меткой, лежала на его груди, словно уже мёртвая. И Дейзи невыносимо хотелось сделать хоть что-нибудь, но…
Страница 4 из 5
