Ведь это называется «любовь»

— За всё. Особенно за моё отношение… Я всегда думал, что ты… предал меня и маму. Я был не прав… Теперь знаю.

Я улыбаюсь, встаю, ерошу его волосы:

— Ты вёл себя так, как считал нужным, — отвечаю, стараясь побороть желание обнять его. — Оставлю вас, уверен, ты просто горишь желанием устроить своему брату взбучку.

— О да, — хитро усмехается Игорь. — Просто руки чешутся.

Я хмыкаю и под вопли Кира: «Пап, не оставляй меня, я же твой родной сын!» выхожу из палаты, обещая себе, что сделаю всё, что возможно и ещё больше, чтобы Игорь не разочаровался во мне снова.

Аня.

Я потихоньку начала приходить в себя.

Ваня обнимал меня здоровой рукой, я доверчиво прижималась к нему, изучая взглядом рисунок плитки на полу. Всё в голове никак не могло уложиться, что это на моих глазах Кира и Ваню заодно чуть не сбила машина. И ещё больше не верилось, что это дело рук отца.

Вот же странная штука жизнь… Только вчера вечером всё было безоблачно и прекрасно.

Я не удержалась от улыбки, вспоминая наши посиделки на кухне с Ваниной мамой. И потом, когда пришёл его отец… Он был так удивлён, но рад, что я… что мы вместе… В жизни бы не подумала, что этот человек такой домашний и заботливый.

— Веня, успокойся, сядь, — со смехом увещевала Татьяна Владимировна, смотря, как муж суетится у плиты, разливает нам чай и раскладывает сладости в вазочке. — Ты напугаешь чрезмерной активностью Анечку.

«Анечка» звучало так тепло и так по родному, словно она знала меня всю жизнь. Даже мама никогда так меня не называла. Я сидела, глупо улыбаясь, чувствуя, как мои пальцы сжимает тёплая большая ладонь Вани. И думала, какой же он счастливый, что у него такие родители. Которым не нужно быть счастливыми только на людях, потому что они счастливы по-настоящему. А ещё видно, как любят своего сына, как им гордятся и как счастливы за него, потому что рядом с ним та, которую он любит. И тут же бросало в сладкий озноб от осознания, что это Я. Я — та, кого он хочет видеть рядом с собой. Та, с которой он хочет делить свою жизнь. И я — та, которую эти очаровательные люди, его родители, так непохожие на моих, принимают с такой теплотой.

Честно старалась не заплакать прямо за столом. Слава богам, получилось.

И сейчас, сидя в больничном коридоре, прижимаясь к плечу моего мужчины, я думала, что это, наверное, глупо, но мы так ни разу и не поцеловались. Даже прошедшей ночью он не позволил себе ничего лишнего, просто обнимал и гладил по волосам, иногда украдкой касался губами волос и виска. А мне в те моменты казалось, что это глубже и интимнее, чем даже если бы мы сейчас занялись любовью. И краснела, прячась лицом у него на груди.

А потом было это проклятущее утро, Кир и авария… Как хорошо, что Ваня рядом. Как хочется верить, что он всегда будет тут… Слева, у самого сердца.

— Ты в порядке?

Я вздрагиваю от тихого голоса над ухом. Поднимаю на него глаза и улыбаюсь уголками губ.

— Всё замечательно. А твоя рука как?

— Брось, всего лишь растяжение, — Ваня усмехается, и вдруг смотрит очень серьёзно. — Я тебя люблю.

Сердце подпрыгивает к самому горлу, не смотря на то, что я это знала. Но вот именно так он ещё ни разу не произносил эти слова. Так спокойно, уверенно… Так чётко, будто ничего нерушимее этого чувства у него в жизни нет.

— Вань, нашёл место, — шепчу я, но удивлённо понимаю — не краснею, не смущаюсь. А просто хочу сейчас зацеловать это безумно родное и любимое лицо.

— Для этих слов нет неподходящего места, — поддевает мой подбородок и смотрит в глаза с улыбкой. — Смотри-ка, даже не покраснела!

Вот же гад…

Я улыбаюсь и тянусь к нему, больше не чувствуя ни неловкости, ни неуверенности.

— Поцелуй меня, — шепчу тихо и прикрываю глаза.

И его не нужно просить дважды.

Меня словно иголочки тонкие пронзают. И мне кажется, что это первый поцелуй в моей жизни. И я сейчас уверена — больше ни с кем не хочу целоваться, только с Ванькой. С этим невыносимым засранцем, который любит выводить меня из себя ухмылочками и загадочными фразами. С самым знаменитым ботаником нашего института, с человеком, который меня любит, и которого…

— Я люблю тебя, — отвечаю, когда поцелуй прерывается и есть возможность перевести дыхание.

— Знаю, рыжая, — смеётся тихо и прижимает к себе.

Как можно променять это на деньги, власть? Как можно жить без того, что кому-то ты так нужен и этот «кто-то» нужен тебе?

Я бы не смогла.

Через минут двадцать в коридоре начинается что-то вроде домашних посиделок. Все пьют кофе, болтают и явно забывают о том, почему мы тут. Впрочем, я понимаю их желание хоть немного отойти ото всех ужасов этого дня.

В самый разгар веселья приезжает Дмитрий Андреевич со своим, как я поняла, братом. Удивительно, как они не похожи. Небо и земля просто.