Фандом: Гарри Поттер. Сначала Фред садится поодаль. Он читает разухабистые стишки и заливисто смеётся. Вместе со смехом из открытых ран выплёскивается пульсирующая кровь. Джордж шарахается прочь от гротескной фигуры: время замирает, алые капли стекленеют там, куда успели доползти по волокнам одежды.
Добавить в моё избранное
9 мин, 48 сек 8642
Время смотрит на Джорджа Уизли до страшного знакомыми глазами.
Джордж Уизли первым опускает взгляд.
Как на острые камни, он падает в настоящее. Отряхивается от видений, вырастающих из-под земли, от испачканных кровью рук, затягивающих в абсурдные, не поддающиеся логике сны. Обретает трезвость взгляда, считалочкой отделяет мёртвых от живых. И, не выдерживая ясности сознания, ныряет обратно в свои сновидения наяву. Потому что там — Фред садится с каждым разом всё ближе, а если притвориться, что всё взаправду, то за запахом крови можно различить сладкий лакричный аромат.
А можно… Можно замереть между явью и не-явью, притвориться ребёнком — ку-ку! — чьи-то тёплые ладони ложатся на лицо, и кажется, будто человека нет. Ку-ку! — и ладони пропадают, а всё возвращается на круги своя.
Мама царапает ногтями отцовскую руку. Ногти кажутся непропорционально длинными, острыми и оттого неприятными. От мысли об этих ногтях Джордж ёжится, представляя, как под них заходит мыло или крем, или грязь… Джордж фокусируется на деталях — так он поддерживает связь с реальностью. Он может часами рассматривать узор на обоях или таращиться на собственные ладони, или следить за траекторией намыленной губки, порхающей над скопившейся посудой… Мама прячет руки в цветастом фартуке, связь с треском рвётся, на него обрушиваются звуки, целый водоворот, все одновременно — чей-то тихий разговор, чьё-то шмыганье носом, шарканье губки по сковороде…
Стрелка с колдографией и именем Фреда на волшебных часах тянется дрожащей лапкой к пометке «Дома». На плече он чувствует отвлекающую тяжесть чьей-то ладони.
— Джордж… — голос достигает ушей, не достигая памяти — кто это и чего они от него хотят? Он оборачивается. Смотрит в упор и не видит — кто это, папа, Чарли, Рон? Чьи покрасневшие глаза печально смотрят на него, чьи ресницы — траурный окоём — смаргивают слезинки? Взгляд цепляется за мелочи — максимальное увеличение в колдокамере журналиста — но разрозненные обрывки видений и реальности друг другу не подходят, не склеиваются рваными краями.
— Мы беспокоимся о тебе, — голос Джинни обладает волшебной способностью доставать его даже с того света. — Поговори с нами. Мы все тоже его потеряли.
Джордж закрывает лицо — окружающее пространство сжимается до размеров игольного ушка. За отделяющими от мира ладонями граница между реальностью и видениями растворяется. Ку-ку! И его нет. Только они ждут его ответ. Его улыбку, его спокойное лицо — для его семьи они, должно быть, своего рода индульгенция, отпущение всех грехов.
Вслух Джордж произносит лишь спокойное:
— Я, наверное, уже пойду.
Он отнимает руки от лица, но избегает взглядов. Он не питает иллюзий касательно того, кого они видят в его лице, он и сам ежедневно касается чужого лица кончиками пальцев в зеркалах.
Под мотив мыслей, складывающихся в незамысловатую песенку, начинают танцевать красные занавески и стрелки волшебных часов. Стрелка Фреда замирает на отметке «Мёртв», но, конечно же, такой отметки нет, это лишь воображение, разыгравшееся не на шутку.
Джордж поднимается из-за стола, подволакивая ноющую после ранения ногу. Никто не бросается его останавливать.
К утру сонный морок Косой аллеи разбавляет лишь монотонный стук молотков, забивающих окна «Волшебных вредилок Уизли». А поперёк двери на скорую руку написано «Закрыто навсегда».
Барселона похожа на Рим, похожа на Париж, похожа на Прагу. Эстефания похожа на Карлотту, похожа на Жюли, похожа на Петру. Занимаясь с ними сексом, Джордж смотрит в сторону. Или зажмуривается до рези в глазах.
Полуденное солнце, падающее в постель через пыльные балконные стекла, окрашивает темень под веками в огненный рыжий. Над этими широко разведенными бёдрами, над ничего не значащими фразами снисходительно фыркает Фред. Джордж одеревенело двигается, остекленело смотрит. Оргазм не приносит облегчения, если случается вообще — в постелях сомнительной свежести Джордж барахтается со случайными любовницами, не задаваясь вопросом — зачем? Кто, он или Фред, в итоге более жив? Заколдованный круг из реальности, сменяющейся видениями, поглощает всё: страны, города, случайные лица, хороня в своей сердцевине последние крохи, связывающие Джорджа с жизнью вне затянувшегося кошмара.
Время тянется. Не идёт, не летит — проплывает мимо. Особенно, когда Фреда долго нет. Неотделимые друг от друга тоска и облегчение заполняют дни, которые Джордж проживает, пытаясь скоротать время до следующего видения. Он путается в собственных чувствах. Ему хочется, чтобы Фред ушёл — и не уходил никогда. Перестал мучить его своим присутствием. Перестал мучить отсутствием.
Иногда Фреда нет днями, и тогда Джордж разговаривает лишь с собой. Разговаривает на порядок спокойнее, практически не срываясь на обвиняющий тон. Он придумывает способ убийства Волдеморта на каждую волшебную вредилку, когда-либо созданную им и Фредом.
Джордж Уизли первым опускает взгляд.
Как на острые камни, он падает в настоящее. Отряхивается от видений, вырастающих из-под земли, от испачканных кровью рук, затягивающих в абсурдные, не поддающиеся логике сны. Обретает трезвость взгляда, считалочкой отделяет мёртвых от живых. И, не выдерживая ясности сознания, ныряет обратно в свои сновидения наяву. Потому что там — Фред садится с каждым разом всё ближе, а если притвориться, что всё взаправду, то за запахом крови можно различить сладкий лакричный аромат.
А можно… Можно замереть между явью и не-явью, притвориться ребёнком — ку-ку! — чьи-то тёплые ладони ложатся на лицо, и кажется, будто человека нет. Ку-ку! — и ладони пропадают, а всё возвращается на круги своя.
Мама царапает ногтями отцовскую руку. Ногти кажутся непропорционально длинными, острыми и оттого неприятными. От мысли об этих ногтях Джордж ёжится, представляя, как под них заходит мыло или крем, или грязь… Джордж фокусируется на деталях — так он поддерживает связь с реальностью. Он может часами рассматривать узор на обоях или таращиться на собственные ладони, или следить за траекторией намыленной губки, порхающей над скопившейся посудой… Мама прячет руки в цветастом фартуке, связь с треском рвётся, на него обрушиваются звуки, целый водоворот, все одновременно — чей-то тихий разговор, чьё-то шмыганье носом, шарканье губки по сковороде…
Стрелка с колдографией и именем Фреда на волшебных часах тянется дрожащей лапкой к пометке «Дома». На плече он чувствует отвлекающую тяжесть чьей-то ладони.
— Джордж… — голос достигает ушей, не достигая памяти — кто это и чего они от него хотят? Он оборачивается. Смотрит в упор и не видит — кто это, папа, Чарли, Рон? Чьи покрасневшие глаза печально смотрят на него, чьи ресницы — траурный окоём — смаргивают слезинки? Взгляд цепляется за мелочи — максимальное увеличение в колдокамере журналиста — но разрозненные обрывки видений и реальности друг другу не подходят, не склеиваются рваными краями.
— Мы беспокоимся о тебе, — голос Джинни обладает волшебной способностью доставать его даже с того света. — Поговори с нами. Мы все тоже его потеряли.
Джордж закрывает лицо — окружающее пространство сжимается до размеров игольного ушка. За отделяющими от мира ладонями граница между реальностью и видениями растворяется. Ку-ку! И его нет. Только они ждут его ответ. Его улыбку, его спокойное лицо — для его семьи они, должно быть, своего рода индульгенция, отпущение всех грехов.
Вслух Джордж произносит лишь спокойное:
— Я, наверное, уже пойду.
Он отнимает руки от лица, но избегает взглядов. Он не питает иллюзий касательно того, кого они видят в его лице, он и сам ежедневно касается чужого лица кончиками пальцев в зеркалах.
Под мотив мыслей, складывающихся в незамысловатую песенку, начинают танцевать красные занавески и стрелки волшебных часов. Стрелка Фреда замирает на отметке «Мёртв», но, конечно же, такой отметки нет, это лишь воображение, разыгравшееся не на шутку.
Джордж поднимается из-за стола, подволакивая ноющую после ранения ногу. Никто не бросается его останавливать.
К утру сонный морок Косой аллеи разбавляет лишь монотонный стук молотков, забивающих окна «Волшебных вредилок Уизли». А поперёк двери на скорую руку написано «Закрыто навсегда».
Барселона похожа на Рим, похожа на Париж, похожа на Прагу. Эстефания похожа на Карлотту, похожа на Жюли, похожа на Петру. Занимаясь с ними сексом, Джордж смотрит в сторону. Или зажмуривается до рези в глазах.
Полуденное солнце, падающее в постель через пыльные балконные стекла, окрашивает темень под веками в огненный рыжий. Над этими широко разведенными бёдрами, над ничего не значащими фразами снисходительно фыркает Фред. Джордж одеревенело двигается, остекленело смотрит. Оргазм не приносит облегчения, если случается вообще — в постелях сомнительной свежести Джордж барахтается со случайными любовницами, не задаваясь вопросом — зачем? Кто, он или Фред, в итоге более жив? Заколдованный круг из реальности, сменяющейся видениями, поглощает всё: страны, города, случайные лица, хороня в своей сердцевине последние крохи, связывающие Джорджа с жизнью вне затянувшегося кошмара.
Время тянется. Не идёт, не летит — проплывает мимо. Особенно, когда Фреда долго нет. Неотделимые друг от друга тоска и облегчение заполняют дни, которые Джордж проживает, пытаясь скоротать время до следующего видения. Он путается в собственных чувствах. Ему хочется, чтобы Фред ушёл — и не уходил никогда. Перестал мучить его своим присутствием. Перестал мучить отсутствием.
Иногда Фреда нет днями, и тогда Джордж разговаривает лишь с собой. Разговаривает на порядок спокойнее, практически не срываясь на обвиняющий тон. Он придумывает способ убийства Волдеморта на каждую волшебную вредилку, когда-либо созданную им и Фредом.
Страница 1 из 3
