Фандом: Гарри Поттер. Сначала Фред садится поодаль. Он читает разухабистые стишки и заливисто смеётся. Вместе со смехом из открытых ран выплёскивается пульсирующая кровь. Джордж шарахается прочь от гротескной фигуры: время замирает, алые капли стекленеют там, куда успели доползти по волокнам одежды.
Добавить в моё избранное
9 мин, 48 сек 8644
Джордж рассматривает собственное отражение, принадлежащее ему одному. На нём печать многих бессонных ночей, но никак не тот неподъемный груз, что он с сизифовым упорством тащил всё это время. Тащил на себе заколоченный гроб брата: за себя и за маму, за отца, за Джинни, когда мог бы воскликнуть «Riddikulus», превратить его в рыжий воздушный шар, или волшебные бобы, или горсть ирисок «Гиперъязычков»… Фреду бы понравилось… не слишком-то этично, но разве его остановила бы мораль?
Нет, ничего не стало бы так, как в прошлом — азарт, и запах горелого, и смех, отбивающийся от стен — но Фреду правильнее заключаться в дружеских издёвках, в воспоминаниях, заставляющих сгибаться пополам от смеха, в руках, товарищески хлопающих по плечам друзей. В захлёстывающем единении с каждым, кто его знал. Не в траурном молчании, не в смущённо опущенных взглядах, что отсекают людей друг от друга, отсекают от настоящего. И даже если это не так — решать всё равно Джорджу. Возможно, впервые в жизни решать за двоих.
— Джорджи! — ахает мать. Её лицо кажется чужим. Джордж пересекает кухню, оказывается в её слабых объятиях. Ему хочется, чтобы она отчитала его, сотрясая воздух черпаком и зычным голосом, выписала увесистую затрещину — за то, что пропадал, бежал, баюкая собственное горе. Но она улыбается, а руки крепко прижимают к груди.
Джордж был уверен, что их горе меньше, не так всеобъемлюще, совершенно несопоставимо с его утратой. Уверен, что вместе с Фредом потерял часть себя. Скольких сыновей тогда потеряли они?
— Артур! Джорджи! — матери хватает лишь на несколько восклицаний, она вглядывается в лицо сына, отыскивая в нём былые призраки. Но его лицо спокойно, и веснушки горят на нём тусклыми искорками костра.
Мама берет лицо Джорджа в ладони, бережно поглаживая пальцами.
В его лице отражается что-то новое, робкое. Прежняя боль утраты — резким скрипом металлической губки о полированные бока маминых кастрюль. Сумасшествие мрачных видений, вплетающихся в реальность. Но вместе с тем и счастье: дождём, морем, одноколёсным велосипедом, магазинчиком антиквариата, белёсым Брайтонским солнцем… Фредом, незримо следующим за ним повсюду — как правая нога следует за левой ногой.
Джордж думал, Фред и его смерть — вот причина всех бед, всколыхнувших мироздание, разбивших на осколки его жизнь, но это был всего лишь он, всего лишь Джордж… всё это время… это был он…
Джордж касается колдографии. Трогает губы Фреда, растянутые в улыбке, приглаживает кончиком пальца растрёпанные вихры.
— Он здесь такой счастливый.
Мама хранит память как умеет, держит её зажжённой свечой в крепких ладонях. Фред кажется ей мёртвым, но как это возможно, если он в каждой мелочи кухоньки Норы? Мама не верит, что когда-то снова будет счастлива, но она будет. Будет, как только осознает, смерть Фреда — не внешнее, не что-то, что случилось с ними; это то, что делает она сама, каждый день, храня колдографии в траурном обрамлении лент.
Фред ощущается так явно, словно никогда не умирал. И хоть Джордж больше не просыпается от кошмаров, брат здесь. В сладости пищи, которую Джордж ест, в терпкости воздуха, которым дышит, в забавной косолапой утке с оперением бутылочного цвета, что он показывает смешной девчонке, с которой идёт на третье по счёту свидание. И в этой девчонке, в её улыбчивой застенчивости — тоже Фред. Ему не нужно напоминать о себе, приходя во сне, склоняться над ухом, подкрадываться со спины. Не Фред, а Джордж — точка отсчёта, тот, с кого всё началось. И этого достаточно, чтобы превратить металл в золото, воду в вино, имманентное в трансцендентное, скребущую тоску в мимолётное ощущение умиротворённого счастья.
Это не значит, что всё будет по-прежнему. Фреда больше нет — Джордж ничего не забыл. Он помнит, но чаще — хорошее. Он не успокаивает себя, говоря, что так хотел бы Фред, а признаёт, что так легче ему самому.
Естественно, никто не берётся его осуждать.
Весь мир распахивается навстречу. Несколько кривоватый и искалеченный, но полный звенящим чувством хрустальной нежности, единства со всем существующим. Полный хрупкими мгновениями, что непременно ускользнули бы, не произойди непоправимого. Звучит ужасно, но…
Джорджа не тревожат призраки и тени.
Всё заключается в нём.
Нет, ничего не стало бы так, как в прошлом — азарт, и запах горелого, и смех, отбивающийся от стен — но Фреду правильнее заключаться в дружеских издёвках, в воспоминаниях, заставляющих сгибаться пополам от смеха, в руках, товарищески хлопающих по плечам друзей. В захлёстывающем единении с каждым, кто его знал. Не в траурном молчании, не в смущённо опущенных взглядах, что отсекают людей друг от друга, отсекают от настоящего. И даже если это не так — решать всё равно Джорджу. Возможно, впервые в жизни решать за двоих.
— Джорджи! — ахает мать. Её лицо кажется чужим. Джордж пересекает кухню, оказывается в её слабых объятиях. Ему хочется, чтобы она отчитала его, сотрясая воздух черпаком и зычным голосом, выписала увесистую затрещину — за то, что пропадал, бежал, баюкая собственное горе. Но она улыбается, а руки крепко прижимают к груди.
Джордж был уверен, что их горе меньше, не так всеобъемлюще, совершенно несопоставимо с его утратой. Уверен, что вместе с Фредом потерял часть себя. Скольких сыновей тогда потеряли они?
— Артур! Джорджи! — матери хватает лишь на несколько восклицаний, она вглядывается в лицо сына, отыскивая в нём былые призраки. Но его лицо спокойно, и веснушки горят на нём тусклыми искорками костра.
Мама берет лицо Джорджа в ладони, бережно поглаживая пальцами.
В его лице отражается что-то новое, робкое. Прежняя боль утраты — резким скрипом металлической губки о полированные бока маминых кастрюль. Сумасшествие мрачных видений, вплетающихся в реальность. Но вместе с тем и счастье: дождём, морем, одноколёсным велосипедом, магазинчиком антиквариата, белёсым Брайтонским солнцем… Фредом, незримо следующим за ним повсюду — как правая нога следует за левой ногой.
Джордж думал, Фред и его смерть — вот причина всех бед, всколыхнувших мироздание, разбивших на осколки его жизнь, но это был всего лишь он, всего лишь Джордж… всё это время… это был он…
Джордж касается колдографии. Трогает губы Фреда, растянутые в улыбке, приглаживает кончиком пальца растрёпанные вихры.
— Он здесь такой счастливый.
Мама хранит память как умеет, держит её зажжённой свечой в крепких ладонях. Фред кажется ей мёртвым, но как это возможно, если он в каждой мелочи кухоньки Норы? Мама не верит, что когда-то снова будет счастлива, но она будет. Будет, как только осознает, смерть Фреда — не внешнее, не что-то, что случилось с ними; это то, что делает она сама, каждый день, храня колдографии в траурном обрамлении лент.
Фред ощущается так явно, словно никогда не умирал. И хоть Джордж больше не просыпается от кошмаров, брат здесь. В сладости пищи, которую Джордж ест, в терпкости воздуха, которым дышит, в забавной косолапой утке с оперением бутылочного цвета, что он показывает смешной девчонке, с которой идёт на третье по счёту свидание. И в этой девчонке, в её улыбчивой застенчивости — тоже Фред. Ему не нужно напоминать о себе, приходя во сне, склоняться над ухом, подкрадываться со спины. Не Фред, а Джордж — точка отсчёта, тот, с кого всё началось. И этого достаточно, чтобы превратить металл в золото, воду в вино, имманентное в трансцендентное, скребущую тоску в мимолётное ощущение умиротворённого счастья.
Это не значит, что всё будет по-прежнему. Фреда больше нет — Джордж ничего не забыл. Он помнит, но чаще — хорошее. Он не успокаивает себя, говоря, что так хотел бы Фред, а признаёт, что так легче ему самому.
Естественно, никто не берётся его осуждать.
Весь мир распахивается навстречу. Несколько кривоватый и искалеченный, но полный звенящим чувством хрустальной нежности, единства со всем существующим. Полный хрупкими мгновениями, что непременно ускользнули бы, не произойди непоправимого. Звучит ужасно, но…
Джорджа не тревожат призраки и тени.
Всё заключается в нём.
Страница 3 из 3
