Фандом: Ориджиналы. «Диссоциация в норме — реакция на психологическую травму, сильное негативное переживание в условиях, требующих эмоциональной собранности и контроля над собственными действиями. Переходя к восприятию событий своей жизни как бы со стороны, человек получает возможность трезво оценивать их и реагировать с холодным расчётом».
Добавить в моё избранное
81 мин, 21 сек 9239
— Ты отлично знаешь, что ты не взаправдашняя.
— Нет, взаправдашняя, — сказала Алиса и заплакала.
— Слезами делу не поможешь. От плача взаправдашней не станешь.
— Если бы я была не взаправдашняя, я бы тогда не умела плакать!
— Уж не хочешь ли ты сказать, что плачешь настоящими слезами?
Я знаю, что все это понарошку, — подумала Алиса, — и поэтому плакать — глупо.
(с) Льюис Кэрролл, «Алиса в стране чудес».
Ты должен найти решение в себе самом — почувствовать, что будет правильно. Научись доверять себе.
(с)Киз Дэниелз, «Цветы для Элджерона»
Интерлюдия 0
Себастьян никогда не мог похвастаться крепким сном; его приучили вставать едва ли не вровень с полоской рассвета на горизонте. После нескольких лет бродяжничества — не мог хвастать и сном долгим; это были времена, когда поздним вечером работа только начиналась.
«Это был другой человек, — сказал себе Себастьян, без особой радости глядя в наполовину пустую тарелку, — никчёмный. Неправильный».
«Правильно» было словом, определяющим нынешнее течение его жизни. Прежде чем что-то сделать, следовало думать о репутации и прочей подобной мишуре: отец воспитывал их с Ричардом так, словно они были не провинциалами средней руки, а расфранченными лондонскими лордами, из которых, говаривали, сплошь составлен двор короля Карла. Себастьян никогда не был при дворе (у отца попросту не было средств, чтобы отправлять детей ко двору), но, пожив в Лондоне, понял, что слухи были либо безнадежно устаревшими, либо преувеличенными.
«Не все ли равно, что обо мне будут говорить обитатели соседних имений, столь же невозможные снобы-провинциалы, сколь и папаша?»
Морщась с неудовольствием, Себастьян все же постарался отогнать неуместные мысли. Если бы было все равно, в смежной спальне не обреталась бы дочь лорда Холстеда, что б тому пусто было за такой дар. Да Себастьяна и вовсе бы не было в поместье отца — отсыпался бы сейчас (ранняя пташка или нет, а усталость берет свое), или учил бы очередного из бесконечной вереницы детишек Рут стрелять из лука. Или…
Он вздохнул и, с отвращением отодвинув от себя тарелку, покинул столовую. Портрет прадеда, в былые времена важного вельможи при дворе Елизаветы I, словно бы твердил постылое «Правильно» почти забытым старческим голосом. С недвижимых губ эта мантра срываться никак не могла, разве что притаиться, как в засаде, в их изгибе, или же в глубине узких серых глаз…
Хороший, должно быть, художник был. Ему до подобного мастерства еще расти и расти, особенно с поправкой на то, сколько времени кистей в руках не держал.
— Нэнси, — поднявшись на второй этаж, Себастьян негромко окликнул служанку, вышедшую из отцовской спальни и аккуратно прикрывшую за собой дверь. Та чуть вздрогнула и отвесила неуклюжий поклон: — Как он?
— Его светлости сегодня на порядок лучше, сэр, — Нэнси позволила себе заискивающе-робкую улыбку. Он даже смог улыбнуться в ответ, холодно и неохотно. Нэнси, как и прочая здешняя челядь, не испытывающая особой любви к «его светлости», все же искренне желала тому пойти на поправку. Себастьян не был ни совестлив, ни всепрощающ, и желать отцу лишнего здоровья не спешил.
— Я зайду к нему, а ты иди в столовую, — сам вид веснушек на лице девчонки бередил душу и выводил из себя, — да следи за сохранностью бренных останков фамильного серебра.
— Сию секунду, сэр, — Нэнси заторопилась вниз; среди прислуги действительно завелся нечистый на руку. Теперь Себастьян мог бы без особых усилий вычислить вороватого слугу, но не имел особого желания возиться с этим. Проще было дождаться, пока особо прыткие доложат на своего обогатившегося товарища управляющему Тревору.
Перестать воспринимать прислугу как людей, равных себе — вот это было сложнее.
— Басти, мальчик мой, — проговорил отец почти радостно. «Мальчик мой», подумать только.
«Да, Роберт, теперь ты радуешься при виде меня. Ведь настоящая твоя радость и гордость между вторым и третьим кувшином вина рухнула с лошади и свернула себе шею»….
Ему, конечно же, не хватало духу сказать это вслух — отец заслужил и более жестоких слов, заслужил сполна, однако… он умирал, слабел на глазах; он травил всех своим видом, словно ядом, ведущим не к болезни или смерти, но к чувству брезгливой жалости. Себастьян был едва ли не в ужасе, впервые увидев его немощным и абсолютно седым — неужели за пять лет можно превратиться из мужчины в старика? «Нет, — поспешил он себя разуверить, — его просто болезнь сжирает. И поделом».
— Здравствуй, отец.
Себастьян опустился на стул рядом с постелью, не дожидаясь приглашения, — приятно было понимать, что он уже практически хозяин этого дома и всего, что в нем.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он с умеренной долей участия в голосе. — Надеюсь, Нэнси не наврала с три короба, когда говорила, что тебе лучше?
— Нет, взаправдашняя, — сказала Алиса и заплакала.
— Слезами делу не поможешь. От плача взаправдашней не станешь.
— Если бы я была не взаправдашняя, я бы тогда не умела плакать!
— Уж не хочешь ли ты сказать, что плачешь настоящими слезами?
Я знаю, что все это понарошку, — подумала Алиса, — и поэтому плакать — глупо.
(с) Льюис Кэрролл, «Алиса в стране чудес».
Ты должен найти решение в себе самом — почувствовать, что будет правильно. Научись доверять себе.
(с)Киз Дэниелз, «Цветы для Элджерона»
Интерлюдия 0
Себастьян никогда не мог похвастаться крепким сном; его приучили вставать едва ли не вровень с полоской рассвета на горизонте. После нескольких лет бродяжничества — не мог хвастать и сном долгим; это были времена, когда поздним вечером работа только начиналась.
«Это был другой человек, — сказал себе Себастьян, без особой радости глядя в наполовину пустую тарелку, — никчёмный. Неправильный».
«Правильно» было словом, определяющим нынешнее течение его жизни. Прежде чем что-то сделать, следовало думать о репутации и прочей подобной мишуре: отец воспитывал их с Ричардом так, словно они были не провинциалами средней руки, а расфранченными лондонскими лордами, из которых, говаривали, сплошь составлен двор короля Карла. Себастьян никогда не был при дворе (у отца попросту не было средств, чтобы отправлять детей ко двору), но, пожив в Лондоне, понял, что слухи были либо безнадежно устаревшими, либо преувеличенными.
«Не все ли равно, что обо мне будут говорить обитатели соседних имений, столь же невозможные снобы-провинциалы, сколь и папаша?»
Морщась с неудовольствием, Себастьян все же постарался отогнать неуместные мысли. Если бы было все равно, в смежной спальне не обреталась бы дочь лорда Холстеда, что б тому пусто было за такой дар. Да Себастьяна и вовсе бы не было в поместье отца — отсыпался бы сейчас (ранняя пташка или нет, а усталость берет свое), или учил бы очередного из бесконечной вереницы детишек Рут стрелять из лука. Или…
Он вздохнул и, с отвращением отодвинув от себя тарелку, покинул столовую. Портрет прадеда, в былые времена важного вельможи при дворе Елизаветы I, словно бы твердил постылое «Правильно» почти забытым старческим голосом. С недвижимых губ эта мантра срываться никак не могла, разве что притаиться, как в засаде, в их изгибе, или же в глубине узких серых глаз…
Хороший, должно быть, художник был. Ему до подобного мастерства еще расти и расти, особенно с поправкой на то, сколько времени кистей в руках не держал.
— Нэнси, — поднявшись на второй этаж, Себастьян негромко окликнул служанку, вышедшую из отцовской спальни и аккуратно прикрывшую за собой дверь. Та чуть вздрогнула и отвесила неуклюжий поклон: — Как он?
— Его светлости сегодня на порядок лучше, сэр, — Нэнси позволила себе заискивающе-робкую улыбку. Он даже смог улыбнуться в ответ, холодно и неохотно. Нэнси, как и прочая здешняя челядь, не испытывающая особой любви к «его светлости», все же искренне желала тому пойти на поправку. Себастьян не был ни совестлив, ни всепрощающ, и желать отцу лишнего здоровья не спешил.
— Я зайду к нему, а ты иди в столовую, — сам вид веснушек на лице девчонки бередил душу и выводил из себя, — да следи за сохранностью бренных останков фамильного серебра.
— Сию секунду, сэр, — Нэнси заторопилась вниз; среди прислуги действительно завелся нечистый на руку. Теперь Себастьян мог бы без особых усилий вычислить вороватого слугу, но не имел особого желания возиться с этим. Проще было дождаться, пока особо прыткие доложат на своего обогатившегося товарища управляющему Тревору.
Перестать воспринимать прислугу как людей, равных себе — вот это было сложнее.
— Басти, мальчик мой, — проговорил отец почти радостно. «Мальчик мой», подумать только.
«Да, Роберт, теперь ты радуешься при виде меня. Ведь настоящая твоя радость и гордость между вторым и третьим кувшином вина рухнула с лошади и свернула себе шею»….
Ему, конечно же, не хватало духу сказать это вслух — отец заслужил и более жестоких слов, заслужил сполна, однако… он умирал, слабел на глазах; он травил всех своим видом, словно ядом, ведущим не к болезни или смерти, но к чувству брезгливой жалости. Себастьян был едва ли не в ужасе, впервые увидев его немощным и абсолютно седым — неужели за пять лет можно превратиться из мужчины в старика? «Нет, — поспешил он себя разуверить, — его просто болезнь сжирает. И поделом».
— Здравствуй, отец.
Себастьян опустился на стул рядом с постелью, не дожидаясь приглашения, — приятно было понимать, что он уже практически хозяин этого дома и всего, что в нем.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он с умеренной долей участия в голосе. — Надеюсь, Нэнси не наврала с три короба, когда говорила, что тебе лучше?
Страница 1 из 23
