Фандом: Ориджиналы. «Диссоциация в норме — реакция на психологическую травму, сильное негативное переживание в условиях, требующих эмоциональной собранности и контроля над собственными действиями. Переходя к восприятию событий своей жизни как бы со стороны, человек получает возможность трезво оценивать их и реагировать с холодным расчётом».
Добавить в моё избранное
81 мин, 21 сек 9271
Настолько подробно, насколько мог рассказывать человек, не позволяющий себе задержаться на одном месте и пустить корни.
Не задерживаться, не привыкать — это было его понимание свободы. Понимание, пришедшее в то время, когда начали кончаться деньги, и Себастьян остро ощутил нехватку привычного образа жизни. Заключение оказалось таковым: привыкнуть к чему-либо — значит, принять тот факт, что ты это «что-то» обязательно потеряешь. Краеугольным камнем, пожалуй, был страх привыкнуть к свободе и потерять ее. Себастьян бежал от этого страха куда глаза глядят.
Только вот особо не набегаешься, когда всё, что есть у тебя за душой — кое-какое барахло вроде одежды и кистей и переносного мольберта. Всё, что умел Себастьян — рисовать да поддерживать светские беседы. Было, конечно, и какое-никакое образование, да много ли от него толку парню без роду и племени? Куда больше ему пригодилась бы сила и выносливость — тонкокостный и худощавый Себастьян при всем желании не мог заниматься тяжелой работой; наниматели лишь подняли бы его на смех. К тому же, следовало беречь руки, обеспечивающие ему хотя бы несколько монет.
Впрочем, бесцельно мотаясь по Англии уже почти два года, Себастьян имел также неплохой, но нерегулярный способ подзаработать на картинах. Натолкнули его на эту мысль люди, среди которых он вырос — провинциальные простачки, которые своей спесью могли померяться с придворными короля, однако меньшими простачками от этого не становились. Стоило, например, распустить слух о заезжем художнике, который был якобы «аж из самого Лондона, точно те говорю!» — и можно было выручить неплохие деньги за умело приукрашенный портрет какой-нибудь рябой девицы на выданье. Находились порой идиоты, которые платили золотом за картину с изображением любимого охотничьего сеттера… но это уже было подлинным везением.
Зиму Себастьян не любил как раз потому, что погода и непроходимые дороги заставляли почти полгода торчать в каком-нибудь городишке, где число пустоголовых любителей «лондонских» художеств было ограниченным. Приходилось проявлять всю изобретательность, на которую он был способен. Ну, и потуже затягивать пояс — изобретательности хватало не всегда. Себастьян, впрочем, был доволен жизнью нищего художника. По крайней мере, пока что.
Это был третий «свободный» октябрь. Приближающаяся непогода застала Себастьяна в Лондоне, куда за время своих скитаний он приехал второй раз, лелея замысел раздобыть одежду попригляднее и справиться у нескольких господ, не нужен ли их потомству учитель французского. Талантов кого-то чему-то учить он в себе не наблюдал, но надеялся на остатки хороших манер и благообразную наружность. К тому же, аристократы, выезжающие ко двору, оставляли детей в своих поместьях, а Себастьян, в отличие от многих приезжих, был не в восторге от Лондона. Красивая обертка здешней жизни в прямом и переносном смысле дурно пахла.
Сказано — сделано: на смену облику оборванца пришло нечто, называемое «благородная бедность». Вот только на этом удача, и без того не жалующая Себастьяна, улетучилась в неизвестном направлении. С одной стороны, конечно, за один день такие дела не делаются. С другой же, он начал понимать, что не является единственным знатоком французского в Лондоне, и найти место, не имея каких-либо знакомств или рекомендательных писем, будет проблематично… Проще говоря, пока что ему давали от ворот поворот.
«Да с чего я вообще решил, что кому-то здесь понадоблюсь? — уныло подумал Себастьян, прихлебывая из оловянной кружки нечто, выдаваемое хозяином сего трактира за глинтвейн. — Пора бы уже научиться здраво оценивать свои возможности».
На улице лило как из ведра, погода была в общем и целом отвратительной. Он пришел к выводу, что ближайшие несколько дней придется безвылазно торчать в этой забегаловке, только и делая, что рисуя. Оставалось только надеяться, что хозяин не занимается разведением клопов в комнатах — что, впрочем, тоже было вопросом везения.
В помещении было натоплено так, что даже вечно мерзнущему Себастьяну стало жарко. Пришлось расстегнуть пару верхних пуговиц на воротнике; помедлив, стянуть потрепанные кожаные перчатки. Он снимал перчатки только когда рисовал… ну, или вместе с остальной одеждой, когда ложился спать. Конечно же, белые, не загрубевшие руки многое могли сказать окружающим о личности обладателя, пусть даже они и перепачканы графитом. Графитовые палочки Себастьян исправно заворачивал в тряпку или обматывал бечевкой, однако все равно пачкался.
Мысли о графите увели его в предсказуемом направлении. Себастьян сам не понял, в какой миг достал всё и принялся машинально-быстрыми движениями рисовать. Это было не только единственное, что он умел, но и, пожалуй, единственное, чем в действительности хотел заниматься. Рисовать то, что попадается на глаза — вот как сейчас. Отрешиться от многоголосого гула и нетрезвых смешков, изображая на черновом куске бумаги разношерстную публику, собравшуюся здесь этим вечером.
Не задерживаться, не привыкать — это было его понимание свободы. Понимание, пришедшее в то время, когда начали кончаться деньги, и Себастьян остро ощутил нехватку привычного образа жизни. Заключение оказалось таковым: привыкнуть к чему-либо — значит, принять тот факт, что ты это «что-то» обязательно потеряешь. Краеугольным камнем, пожалуй, был страх привыкнуть к свободе и потерять ее. Себастьян бежал от этого страха куда глаза глядят.
Только вот особо не набегаешься, когда всё, что есть у тебя за душой — кое-какое барахло вроде одежды и кистей и переносного мольберта. Всё, что умел Себастьян — рисовать да поддерживать светские беседы. Было, конечно, и какое-никакое образование, да много ли от него толку парню без роду и племени? Куда больше ему пригодилась бы сила и выносливость — тонкокостный и худощавый Себастьян при всем желании не мог заниматься тяжелой работой; наниматели лишь подняли бы его на смех. К тому же, следовало беречь руки, обеспечивающие ему хотя бы несколько монет.
Впрочем, бесцельно мотаясь по Англии уже почти два года, Себастьян имел также неплохой, но нерегулярный способ подзаработать на картинах. Натолкнули его на эту мысль люди, среди которых он вырос — провинциальные простачки, которые своей спесью могли померяться с придворными короля, однако меньшими простачками от этого не становились. Стоило, например, распустить слух о заезжем художнике, который был якобы «аж из самого Лондона, точно те говорю!» — и можно было выручить неплохие деньги за умело приукрашенный портрет какой-нибудь рябой девицы на выданье. Находились порой идиоты, которые платили золотом за картину с изображением любимого охотничьего сеттера… но это уже было подлинным везением.
Зиму Себастьян не любил как раз потому, что погода и непроходимые дороги заставляли почти полгода торчать в каком-нибудь городишке, где число пустоголовых любителей «лондонских» художеств было ограниченным. Приходилось проявлять всю изобретательность, на которую он был способен. Ну, и потуже затягивать пояс — изобретательности хватало не всегда. Себастьян, впрочем, был доволен жизнью нищего художника. По крайней мере, пока что.
Это был третий «свободный» октябрь. Приближающаяся непогода застала Себастьяна в Лондоне, куда за время своих скитаний он приехал второй раз, лелея замысел раздобыть одежду попригляднее и справиться у нескольких господ, не нужен ли их потомству учитель французского. Талантов кого-то чему-то учить он в себе не наблюдал, но надеялся на остатки хороших манер и благообразную наружность. К тому же, аристократы, выезжающие ко двору, оставляли детей в своих поместьях, а Себастьян, в отличие от многих приезжих, был не в восторге от Лондона. Красивая обертка здешней жизни в прямом и переносном смысле дурно пахла.
Сказано — сделано: на смену облику оборванца пришло нечто, называемое «благородная бедность». Вот только на этом удача, и без того не жалующая Себастьяна, улетучилась в неизвестном направлении. С одной стороны, конечно, за один день такие дела не делаются. С другой же, он начал понимать, что не является единственным знатоком французского в Лондоне, и найти место, не имея каких-либо знакомств или рекомендательных писем, будет проблематично… Проще говоря, пока что ему давали от ворот поворот.
«Да с чего я вообще решил, что кому-то здесь понадоблюсь? — уныло подумал Себастьян, прихлебывая из оловянной кружки нечто, выдаваемое хозяином сего трактира за глинтвейн. — Пора бы уже научиться здраво оценивать свои возможности».
На улице лило как из ведра, погода была в общем и целом отвратительной. Он пришел к выводу, что ближайшие несколько дней придется безвылазно торчать в этой забегаловке, только и делая, что рисуя. Оставалось только надеяться, что хозяин не занимается разведением клопов в комнатах — что, впрочем, тоже было вопросом везения.
В помещении было натоплено так, что даже вечно мерзнущему Себастьяну стало жарко. Пришлось расстегнуть пару верхних пуговиц на воротнике; помедлив, стянуть потрепанные кожаные перчатки. Он снимал перчатки только когда рисовал… ну, или вместе с остальной одеждой, когда ложился спать. Конечно же, белые, не загрубевшие руки многое могли сказать окружающим о личности обладателя, пусть даже они и перепачканы графитом. Графитовые палочки Себастьян исправно заворачивал в тряпку или обматывал бечевкой, однако все равно пачкался.
Мысли о графите увели его в предсказуемом направлении. Себастьян сам не понял, в какой миг достал всё и принялся машинально-быстрыми движениями рисовать. Это было не только единственное, что он умел, но и, пожалуй, единственное, чем в действительности хотел заниматься. Рисовать то, что попадается на глаза — вот как сейчас. Отрешиться от многоголосого гула и нетрезвых смешков, изображая на черновом куске бумаги разношерстную публику, собравшуюся здесь этим вечером.
Страница 12 из 23
