Оковы вины

Ну и черт с ним, — он сгреб бумаги в кейс и с трудом защелкнул замки трясущимися пальцами. — Я ведь Курт Сеймур, а не Курт Алькарас, у меня свой собственный бизнес, не сопряженный с твоим. Я всего лишь твой партнер, младший по возрасту, почему бы всяким старым дуракам без чувства самосохранения мне не приказывать?

Он яростно протопал к двери. Затем остановился, развернулся и ответил резкий поклон.

— Всецело вам подчиняюсь, сэр. И можете спать спокойно, если бандиты таки доберутся до вас, не буду обременять своим присутствием ваши похороны. Всего хорошего.

Дверь хлопнула. Валентайн Алькарас остался один в кабинете. Больше сын не увидел отца живым.

— Жан, — тихо позвал Курт. Очень тихо, однако верный доктор тут же оказался подле него. — Есть ли какая-нибудь медицинская процедура по отрезанию языка?

— Сейчас уже поздно ее делать, — мягко ответил тот. — Если тебя это хоть немного утешит, мне кажется, Валентайн отослал тебя обратно не только потому, что считал, будто его не тронут. Он не хотел подставлять тебя под удар, если все же таковой будет. Пусть он в этом и сомневался.

— Совершенно с вами согласен, — поддакнул я только потому, что вообще не знал, что сказать. Но, кажется, на мою реплику никто не обратил никакого внимания.

Но даже из увещеваний Жана Курт Сеймур услышал только первые слова.

— Да, сейчас уже слишком поздно, Жан, — горько усмехнулся он, допивая остатки пива. Еще предлагать я побоялся. — И мои слова, мои отвратительные слова останутся последним, что услышал от меня отец перед смертью. Когда я узнал о его гибели, я… — он вытер мокрые от слез щеки тыльной стороной ладони. — Никогда не думал, что в груди может болеть так сильно, как в тот день. Я сотню раз пожалел о том, что сам не умер. Мы расстались на такой ужасной ноте, Жан, и этого уже никогда не исправить.

Я мог лишь молчать. Этому человеку надо было высказаться, надо было излить свое горе. Нельзя держать чувство вины в себе, иначе в один прекрасный день оно заполнит целиком, перельется через край и утопит всех, кто не успеет вовремя убраться с пути. Лишь до поры до времени эта разрушительная сила будет скрываться в тени, на самом деле ожидая своего часа. И тогда она поглотит все вокруг.

Глядя на Курта Сеймура, уже без всякого стеснения рыдающего в плечо верного Жана, я понял: этот человек будет вечно укорять себя за то, что наговорил тогда. Еще не одну ночь ему предстоит просыпаться, хватая ртом воздух, стискивать пижаму на груди и пытаться справиться с истерическими слезами. Просыпаться с надеждой, что все произошедшее было всего лишь сном, и погружаться в неотвратимую реальность. Испытывать отчаяние, безысходность и, разумеется, вину. Сколько еще носить ему эти кандалы? Оковы вины, которые никто не в состоянии снять.

Ответ был один: до конца жизни.

Вспомнил ли отец предостережение сына, когда убийцы наставили на него пистолет? О чем он думал в ту последнюю секунду перед смертью? Жалел о том, что не послушал сына? Или, наоборот — радовался, что не Курт сидит сейчас на его месте?

Я склонялся ко второму варианту. Как ни крути, родители, не раздумывая, пожертвуют собой ради своих детей. Но детям вовсе необязательно знать о том, насколько сильна родительская любовь.

Иначе чувство вины разорвет их на части.