Пять лет

Сначала появились звуки. Голоса, голоса… слов он разобрать не мог, все сливалось в невнятный шум, от которого кружилась голова. Потом выделился мужской голос — обладатель его, вероятно, был молод, взволнован, и оттого голос звучал неразборчиво… Или просто у него самого что-то со слухом? Надо бы подойти поближе. Но он остался стоять на месте, прислушиваясь и принюхиваясь. Запахов не было. Совсем. И это показалось совершенно неправильным, хотя в чем именно неправильность, он не понимал. Запахи должны были окружать его, он это знал, и их отсутствие тревожило.

Потом оказалось, что у него закрыты глаза, и он их открыл. Делать этого, как выяснилось, не стоило — потому что ничего не изменилось. Вокруг царил мрак — полный, непроницаемый, он никогда не видел и не ощущал настолько глубокой темноты. В ней не было не то что света — ни намека на свет, ни отблеска. Хотя нет, откуда-то снизу пробивалась слабая-слабая ниточка, но она терялась в окружающей его мгле, которая от этого становилась еще непрогляднее. Тьма не была страшной, она была… Она просто была. Он пошарил вокруг — пустота. Ничего не было, ничего, кроме звука слегка запинающегося мужского голоса. Так что он снова закрыл глаза и принялся ждать и слушать, пытаясь все-таки разобрать хоть что-то. На его счастье, молодой голос замолчал, и после заполненной гулом и шорохами паузы ему на смену пришел женский, хорошо поставленный, четко выговаривающий слова. Слова были смутно знакомы, голос, впрочем, тоже. Он явно слышал эту женщину не в первый раз — почему-то в памяти всплыли уложенные в строгий пучок черные с проседью волосы, очки в тонкой оправе, поджатые сухие губы. Имени он не помнил. О чем она говорит? Отдельные слова доходили до него сквозь гулкую темноту, но общий смысл мучительно ускользал, заставляя злиться, кусать губы, не чувствуя боли, и еще больше напрягать слух.

— В этот день… мы помним… скорбим… те, кто сделал для победы… его вклад… директором Хогвартса… он снова с нами…

Слово Хогвартс показалось самым знакомым из всех. Самым важным. Оно явно что-то значило для него — что-то очень хорошее и очень плохое одновременно. Пока он пытался понять, отчего так странно защемило в груди, что-то изменилось. Нет, не так — изменилось все. Темнота ушла, и появился свет, безжалостный, режущий глаза, выбивающий дыхание из груди. Вместе со светом на него обрушился водопад звуков — взволнованные возгласы, топот ног, шорох мантий, аплодисменты. И имя. Короткое, похожее на пощечину или удар хлыста имя, произносимое на разные лады. С восхищением, презрением, удивлением. Его имя? Наверное, его.

Прикрыв глаза рукой, он сделал шаг вперед. Еще. Осторожно, медленно. Опустил руку, открыл глаза… Свет, отражавшийся от многочисленных окон, слепил, глаза слезились, но он упрямо всматривался перед собой, пытаясь разобраться в множестве лиц, молодых и старых, радостных и равнодушных, знакомых… По большей части знакомых, да. Он всех их где-то видел — и заросшего бородой гиганта, и стоящего рядом с ним хитро улыбающегося карлика, и женщину в огромных очках и разноцветных шалях, и еще одну, смуглокожую, в яркой мантии, с гладко зачесанными черными волосами. Они стояли плотной кучкой, переговариваясь, не сводя с него взволнованных глаз. Чуть дальше — еще лица, молодые и постарше, сливающиеся в одну колышущуюся массу. И все смотрели на него… Смотрели так, что захотелось отвернуться и уйти — быстрым, торопливым шагом, слушая, как эхо шагов что-то шепчет в окружающем полумраке. Но он остался, подошел еще ближе.

При виде стоящего чуть поодаль черноволосого молодого человека в круглых очках рука сама метнулась к горлу — там должна была быть теплая липкость крови или хотя бы грубая ткань плохо заросших шрамов. Откуда-то он знал, что должна, при виде зеленых глаз с непонятным выражением шею пронзило эхо давней боли… Но кожа под твердым воротничком почему-то была гладкой. Прохладной и какой-то чужой. Не его…

— Северус, — женский голос, который он уже слышал в темноте, чуть дрогнул, — добро пожаловать обратно в Хогвартс. С возвращением!

Кажется, Северус — это он. Да. И короткое хлесткое «Снейп», которое было раньше, тоже относилось к нему. Северус Снейп. Он сделал еще несколько шагов, пока не уперся в незримую преграду.  Протянул руку, не обращая внимания на перешептывания вокруг, провел кончиками пальцев перед собой — преграда никак не ощущалась, ее не было видно, она просто не пропускала его, отделяя от остальных. Наконец догадавшись оглядеться вокруг себя, он увидел знакомое кресло. Кожаное, удобное, глубокое. В нем он любил коротать редкие минуты отдыха в тот проклятый год, когда был директором. Он был директором Хогвартса, да, а Хогвартс — это школа, в которой… Стоп! Не может быть, это кресло в припадке бешенства сломал Кэрроу. Нет, нет, нет! Он так мечтал о мирной жизни, он так хотел сидеть у камина и читать те книги, что все время откладывал на «после войны»! Да, и книги были тут. Целая стопка.