Пять лет

— Северус, ваш портрет… Гарри добился…

— Что?

Он резко обернулся, Минерва МакГонагалл — теперь он вспомнил и ее тоже! — сочувственно смотрела на него. От ее взгляда Снейпа затошнило. Портрет… Какой портрет? Он снова прикоснулся к шее: последнее, что он осознавал — рвущие плоть зубы, уходящая вместе с кровью жизнь, зажимающие рану ладони, свое жалкое «Посмотри на меня»…

Как же он сразу не догадался, что «после войны» для него так и не наступило? Вот оно, объяснение всем его ощущениям, отсутствию запахов, странному барьеру между ним и окружающими. Он — портрет… Он умер.

Жизнь, с ее победами и поражениями, удачами и разочарованиями осталась им, живым. А как же он? Почему так? Какая злая ирония… Закрыться в панцире собственной нелюдимости, чтобы помочь победить этому взъерошенному воробью Поттеру, надолго забыть о самом себе, желаниях, надеждах и чаяниях, чтобы другим было легче жить, осуществлять свои мечты, откладывать на потом саму жизнь. Откладывать, чтобы никогда ее не увидеть.

Он неуклюже плюхнулся в кресло и остался безмолвным свидетелем мероприятия в память о себе. Гости, набившиеся в кабинет, когда-то впустивший его, говорили о нем, о тяжелых временах, которые, не без его помощи, остались в прошлом, о неоднозначных оценках его поступков, о готовящемся праздновании годовщины Победы — именно так, с большой буквы. Слова смешивались в гомон, которого Северус Снейп слышать не хотел. Это теперь не его жизнь, чужая. И победа — не его, что бы они не говорили. Поэтому он просто закрыл глаза — если не смотреть, можно притвориться, что ничего этого нет, что он просто сидит в кресле и ждет очередного урока зелий… Можно не думать о том, что случилось, ведь очевидно, что Поттер все-таки победил. Значит, он умер не зря. И воспоминания Поттеру передавал не зря. Это должно послужить утешением… наверное.  

— Профессор Снейп? — голос Поттера почти не изменился. Сам Поттер повзрослел, а голос — нет, так что открывать глаза он не стал. Обойдется! Поттер позвал его еще несколько раз — мальчишка всегда был настойчив, когда не надо — но потом все-таки сдался. Хлопнула дверь. Кажется, он остался один…

— Какой молоденький, — вздохнул совсем рядом женский голос. — Совсем мальчик!

— Нарушение субординации, Дайлис! Это не по правилам… Портрет директора должен быть начат при жизни, а тут…

— Тише, Декстер! Разбудите… Мальчику и так досталось. Финеас, проснитесь! У нас пополнение. Финеас! Армандо, где Альбус? Надо его позвать…

Портреты. Портреты бывших директоров Хогвартса обсуждали его — пополнение. Жалели, радовались новому лицу, несколько раз даже прозвучало с гордостью сказанное «Слизерин». Он стал теперь одним из них — таким же бывшим директором. Если прикинуться спящим, им надоест, его оставят в покое, и он сможет спокойно подумать…

— Северус, — нет, этот голос игнорировать не получится. — Северус, я знаю, что вы не спите. Нам надо поговорить… У нас все получилось, Гарри смог победить Тома — я всегда говорил, что великая сила любви…

Слышать интонации Дамблдора, настойчивые, мягкие, заползающие в уши было невыносимо! Он уже хотел встать и уйти в нарисованную полутьму за спиной, как дверь снова распахнулась, пропуская его коллег — бывших коллег, у него теперь все бывшее, надо запомнить, — во главе с Минервой МакГонагалл. Теперь директор она, и кабинет этот ее. И Хогвартс.

— Северус, мы рады, что вы снова с нами, — старая соперница взволнованно смотрела на него поверх очков. — В преддверии знаменательного праздника, дня нашей общей победы, ради которой вы пожертвовали собой…

— Сколько? — перебивать невежливо, да. Плевать! Он не знал, как спросить… — Сколько времени прошло после победы над Темным Лордом? Сколько лет я мертв? Много, судя по повзрослевшему Поттеру и остальным.

— Пять лет, Северус. Гарри очень старался, но вы же понимаете, министерская бюрократия…

Пять лет… Значит, ему  исполнилось бы — сколько, сорок три? А где он был эти пять лет? До того, как появился на портрете, потому что Поттер так решил? Он огляделся: взгляды директоров, сочувствующие и любопытные, давили, были неприятны, в год его директорства — пять лет назад! — никто из них не заговаривал с ним, кроме разве что Финеаса Блэка и Дамблдора… Но быть в одной комнате с Дамблдором, довольно разглаживающим бороду, хотелось меньше всего. Дамблдор опять завел речь — о победе, объединившей магическую Британию, о школе, ставшей оплотом новой жизни, о том, как они все рады видеть «дорогого Северуса»… На «дорогом Северусе» он не выдержал.

— Директор МакГонагалл, — игнорируя Дамблдора, обратился он к Минерве, — могу я… попросить об одолжении?

Дождавшись удивленного кивка, он продолжил, стараясь, чтобы его голос звучал как можно тверже:

— Я хочу, чтобы меня… мой портрет убрали отсюда.

— Убрали? Но, Северус, ваше место здесь, среди нас!