Фандом: The Elder Scrolls. — Ситис тебя покарай, гнусная тварь! — донёсся до него очередной яростный вопль. Данмер резко крутанулся на месте и впился взглядом в шута, настороженно сузив глаза. Насколько он знал, единственными, кто не стеснялся употреблять имя Ситиса в проклятиях и божбе, были члены Тёмного Братства. И хотя после Красного Года Морин потерял связь с родной Мораг-Тонг, некоторые принципы «лесничих» до сих пор оставались для него незыблемыми. И ненависть к Тёмному Братству была первой в этом списке.
Добавить в моё избранное
55 мин, 33 сек 4303
— С-су-у-ука…
Узкий деревянный саркофаг, украшенный замысловатой резьбой. В породах дерева Морин не разбирался совершенно и даже под страхом смерти не отличил бы брусок скайримского железного дуба от такого же бруска хаммерфелльского корабельного кедра, но на его взгляд доски, из которых был собран этот саркофаг, выглядели невероятно дорого. Не говоря уже о мастерской резьбе, пусть и на весьма специфическую тематику: все тот же гигантский череп, нависший над крошечными человекообразными фигурками — одной повыше, с кинжалом и в женской одежде и пятью меньшими, протягивающими руки то ли к ней, то ли к черепу над ними всеми.
Гроб Матери Ночи.
Видимо, посидев в вайтранской темнице, шут решил не рисковать «милой матушкой» и снова спрятал саркофаг в данстарском убежище, а сам рванул в Фолкрит. Просить помощи, не иначе. И почему-то поспешно свалил оттуда как раз в момент его, Морина, приезда в лагерь Пенитус Окулатус — выскочившие из убежища оборотень и старый колдун гнались, судя по всему, именно за ним. Непонятно только зачем — прикончить или извиниться?
— Именно, — подтвердил за его спиной Арктур. — Сука. И ты её слышишь, приятель. Мне начинать беспокоиться?
Подойди ближе, дитя…
— Я из Мораг Тонг, тварь, — злобно рявкнул Морин, судорожно вцепившись в рукояти мечей. — И ни одна давно сдохшая мразь не смеет диктовать мне, что делать! Ни одна, слышишь, сука?!
Не стоит противиться своей судьбе…
— Пошла прочь из моей головы, сука! — взревел данмер.
Выпрямился, понимая, что скрываться дальше бессмысленно, и обернулся к напрягшимся имперцам.
— Как думаете, сможем мы вынести этот гроб наружу? Или проще будет притащить сюда побольше дров?
Арктур окинул взглядом гроб и неуверенно кивнул:
— Можно попробовать. Этот же, — он мотнул головой в сторону приникшего к решётке Цицерона, — как-то сумел справиться в одиночку. Но сначала стоило бы разобраться с ним самим.
— А я бы предпочёл в первую очередь упокоить эту болтливую суку, — прорычал Морин, стараясь не замечать настойчивый шёпот. — Не хочу, чтобы во время боя она что-то вякала мне под руку.
На лице шута, со страхом и ненавистью прислушивавшегося к их разговору разлилось выражение недоверия, смешанного с обидой.
— Слышащий? Подлый данмер слышит Матушку? — Цицерон вжался лицом в между прутьев решётки, готовый, впрочем, мгновенно отпрыгнуть, и вперился в дрожащего от бешенства Уверана. — Матушка хочет, чтобы гадкий тёмный эльф стал новым Слышащим?
— Малакатов елдак тебе Слышащий, жоподыр размалёванный! — рявкнул Морин, мгновенно развернувшись к нему.
И вновь перевёл взгляд на давящихся нервным смехом «Зрящих»:
— Чего ржёте? Давайте уже выносить эту падаль.
— А… — начал Арктур.
— А этот, — данмер бросил короткий взгляд на вцепившегося в прутья Цицерона, — сейчас сам вылезет. Вот увидишь.
Беспрепятственно вынести гроб не получилось. И дело было даже не в Цицероне, у которого случился истерический припадок, как только они прикоснулись к вместилищу останков Матери Ночи. Шут орал и сквернословил, призывая на их головы гнев Ситиса и стражей Убежища и грозя разнообразными карами, но опускать решётку и самолично выполнять свои угрозы не торопился.
Голубовато светящееся в сумраке облачко тускло вспыхнуло в углу, сгустившись в рослую мужскую фигуру в характерной броне Тёмного Братства. Призрак шагнул вперёд, повёл плечами, словно разминаясь, и прошелестел, неторопливо вынимая из ножен короткий меч:
— Я… чувствую кого-то…
— И-и-и-ха-а! — радостно заорал Цицерон. — Да-а! Бей, убивай! Да! Да! Да-а!
Морин и Арктур дружно, но не в лад, выругались и, уронив гроб, — чем вызвали новый град причитаний прячущегося за решёткой шута — схватились за оружие. Тем более что за первым призраком из того же угла вышли еще двое…
Стражи все-таки объявились.
Их было много. Насколько, трудно судить — Морин почти сразу же сбился со счёта, отвлекшись на назойливое бормотание Матери Ночи, требовавшей не противиться судьбе и поговорить с Хранителем. Остальные, как он понял, и вовсе не считали. Кое-кого данмер даже узнал: Астрид поприветствовала его словами «Вот мы и встретились снова», а у её то ли мужа, то ли любовника даже в призрачном состоянии усмешка была совершенно волчьей. Хотя, как боец, он теперь был тенью самого себя и почти сразу пал от меча Арктура. Сильнее прочих своими умениями данмера удивил ассасин-имперец, назвавшийся «Удачей» — пожалуй, единственный, кто дрался с полной отдачей…
Радовало только одно — стражи игнорировали вопли беснующегося за решёткой Цицерона. Шут требовал убить всех, быть аккуратнее, забрать гроб с «мамочкой», не повредить резьбу. И все это одновременно.
Двое «Зрящих» и данмер с самого начала заняли позицию на выходе из зала, рассудив, что в устье коридора обороняться будет несколько проще, и сражались по очереди, подменяя друг друга.
Узкий деревянный саркофаг, украшенный замысловатой резьбой. В породах дерева Морин не разбирался совершенно и даже под страхом смерти не отличил бы брусок скайримского железного дуба от такого же бруска хаммерфелльского корабельного кедра, но на его взгляд доски, из которых был собран этот саркофаг, выглядели невероятно дорого. Не говоря уже о мастерской резьбе, пусть и на весьма специфическую тематику: все тот же гигантский череп, нависший над крошечными человекообразными фигурками — одной повыше, с кинжалом и в женской одежде и пятью меньшими, протягивающими руки то ли к ней, то ли к черепу над ними всеми.
Гроб Матери Ночи.
Видимо, посидев в вайтранской темнице, шут решил не рисковать «милой матушкой» и снова спрятал саркофаг в данстарском убежище, а сам рванул в Фолкрит. Просить помощи, не иначе. И почему-то поспешно свалил оттуда как раз в момент его, Морина, приезда в лагерь Пенитус Окулатус — выскочившие из убежища оборотень и старый колдун гнались, судя по всему, именно за ним. Непонятно только зачем — прикончить или извиниться?
— Именно, — подтвердил за его спиной Арктур. — Сука. И ты её слышишь, приятель. Мне начинать беспокоиться?
Подойди ближе, дитя…
— Я из Мораг Тонг, тварь, — злобно рявкнул Морин, судорожно вцепившись в рукояти мечей. — И ни одна давно сдохшая мразь не смеет диктовать мне, что делать! Ни одна, слышишь, сука?!
Не стоит противиться своей судьбе…
— Пошла прочь из моей головы, сука! — взревел данмер.
Выпрямился, понимая, что скрываться дальше бессмысленно, и обернулся к напрягшимся имперцам.
— Как думаете, сможем мы вынести этот гроб наружу? Или проще будет притащить сюда побольше дров?
Арктур окинул взглядом гроб и неуверенно кивнул:
— Можно попробовать. Этот же, — он мотнул головой в сторону приникшего к решётке Цицерона, — как-то сумел справиться в одиночку. Но сначала стоило бы разобраться с ним самим.
— А я бы предпочёл в первую очередь упокоить эту болтливую суку, — прорычал Морин, стараясь не замечать настойчивый шёпот. — Не хочу, чтобы во время боя она что-то вякала мне под руку.
На лице шута, со страхом и ненавистью прислушивавшегося к их разговору разлилось выражение недоверия, смешанного с обидой.
— Слышащий? Подлый данмер слышит Матушку? — Цицерон вжался лицом в между прутьев решётки, готовый, впрочем, мгновенно отпрыгнуть, и вперился в дрожащего от бешенства Уверана. — Матушка хочет, чтобы гадкий тёмный эльф стал новым Слышащим?
— Малакатов елдак тебе Слышащий, жоподыр размалёванный! — рявкнул Морин, мгновенно развернувшись к нему.
И вновь перевёл взгляд на давящихся нервным смехом «Зрящих»:
— Чего ржёте? Давайте уже выносить эту падаль.
— А… — начал Арктур.
— А этот, — данмер бросил короткий взгляд на вцепившегося в прутья Цицерона, — сейчас сам вылезет. Вот увидишь.
Беспрепятственно вынести гроб не получилось. И дело было даже не в Цицероне, у которого случился истерический припадок, как только они прикоснулись к вместилищу останков Матери Ночи. Шут орал и сквернословил, призывая на их головы гнев Ситиса и стражей Убежища и грозя разнообразными карами, но опускать решётку и самолично выполнять свои угрозы не торопился.
Голубовато светящееся в сумраке облачко тускло вспыхнуло в углу, сгустившись в рослую мужскую фигуру в характерной броне Тёмного Братства. Призрак шагнул вперёд, повёл плечами, словно разминаясь, и прошелестел, неторопливо вынимая из ножен короткий меч:
— Я… чувствую кого-то…
— И-и-и-ха-а! — радостно заорал Цицерон. — Да-а! Бей, убивай! Да! Да! Да-а!
Морин и Арктур дружно, но не в лад, выругались и, уронив гроб, — чем вызвали новый град причитаний прячущегося за решёткой шута — схватились за оружие. Тем более что за первым призраком из того же угла вышли еще двое…
Стражи все-таки объявились.
Их было много. Насколько, трудно судить — Морин почти сразу же сбился со счёта, отвлекшись на назойливое бормотание Матери Ночи, требовавшей не противиться судьбе и поговорить с Хранителем. Остальные, как он понял, и вовсе не считали. Кое-кого данмер даже узнал: Астрид поприветствовала его словами «Вот мы и встретились снова», а у её то ли мужа, то ли любовника даже в призрачном состоянии усмешка была совершенно волчьей. Хотя, как боец, он теперь был тенью самого себя и почти сразу пал от меча Арктура. Сильнее прочих своими умениями данмера удивил ассасин-имперец, назвавшийся «Удачей» — пожалуй, единственный, кто дрался с полной отдачей…
Радовало только одно — стражи игнорировали вопли беснующегося за решёткой Цицерона. Шут требовал убить всех, быть аккуратнее, забрать гроб с «мамочкой», не повредить резьбу. И все это одновременно.
Двое «Зрящих» и данмер с самого начала заняли позицию на выходе из зала, рассудив, что в устье коридора обороняться будет несколько проще, и сражались по очереди, подменяя друг друга.
Страница 14 из 17
