Фандом: Ориджиналы. Позвольте представиться: меня зовут Чайльд Гарольд Людовик Третий. Чистокровен, прекрасен и аристократичен от кончика розового персидского носа до самой последней белоснежной шерстинки в хвосте.
Добавить в моё избранное
8 мин, 59 сек 753
Растопырив лапы, урча и периодически воя, он дает понять всем, что сегодня голову карася первым лижет именно он, но мне не нужна тухлая рыбья голова. Всем известно, что самые вкусные объедки можно найти только в сердце помойки, и я, оскальзываясь на чешуе и рыбьих кишках, отважно лезу в самую гущу отбросов.
Старательно роюсь в мусоре, разгребаю лапами промасленные газеты и пахнущие сосисками длинные розовые целлофановые ленты.
И мое упорство скоро вознаграждается по заслугам. Под мусором, чудесная и только лишь ополовиненная, обнаруживается Та Самая Банка, воняющая прокисшим томатом и чуть протухшей рыбой. Урча от вожделения, я толкаю ее языком прочь от общего пиршества, прикидывая так и этак, где же может быть восхитительная мисс Килька в этот час.
— А не соблаговолите ли вы, милостивый государь, отдать мне эту банку? Или, три тысячи чертей, я сделаю так, что вы никогда не полижете своих яиц!
Сэр Кусок преграждает мне путь. Он поленился сам рыть объедки ради любви; дожевывая рыбьи внутренности, он враждебно смотрит на меня. Разумеется, есть он уже не хотел и банкой интересовался исключительно из самых гнусных, похотливых побуждений. Хоть бубенцы его больше не звенели, но стручок нет-нет, да выстреливал. Однако в мои планы не входило устройство свидания для сэра Куска.
— А не пойти ли вам к чертовой матери, уважаемый сэр, — проговорил я грозно и величаво, как и полагается говорить монаршей особе, не выпуская банку из зубов и выразительно глядя на Куска исподлобья — так, чтобы он наверняка понял, что сегодняшняя ночь с пленительной куртизанкой будет оплачена именно мной и для меня. — Не то я соблаговолю вот этой самой лапой разодрать вашу наглую рожу от уха до уха!
Сэр Кусок не внял гласу разума и, надсадно взвыв, напал на меня, подскакивая как мяч и выгибая спину. По-прежнему не выпуская банки, я выполнил свою угрозу, стараясь орать как можно громче. Любимая, я иду к тебе! Эта победа во имя твое!
Мой расчет оказывается верным. Сэр Кусок, заработав по шее, мгновенно ретируется, а шум драки привлекает всеобщее внимание, в том числе и ее — внимание моей несравненной Кильки!
Она появляется из темноты, восхитительно соблазнительная, грязная и вонючая, еще более тощая и облезлая, чем раньше. Ее вытаращенные глаза глядят с неподдельным любопытством и косят больше обычного.
— Мурррр, — говорю я, галантно придвигая даме плату за любовь.
— Мау, — грубо отвечает Килька, тотчас опуская свою грязную усатую рожу в банку. Она явно не против.
В мгновение ока я оказываюсь на ее спине. Чавкая и сопя, Килька лениво переступает задними лапами, словно толстая прыщавая девчонка, заскучавшая на сельской дискотеке. Ее тощий хвост, изогнутый как дверная ручка, немедленно, но безразлично задирается вверх, и я, нажав на эту импровизированную ручку, открываю дверь в сад наслаждений.
Килька настолько увлечена едой, что ее даже не нужно удерживать за шиворот.
— О, Килька! — вою я, вцепляясь в ее тощий загривок в порыве страсти. — О, великолепная Килька! О, Килька, Килька, Килька.
— Ма-а-ау, — грубым хриплым голосом подвывает мне Килька, не отрываясь от своего занятия и не особо тщательно имитируя экстаз. Не вынимая усатой рожи из вожделенной банки, она падает на бок, и это жалкое подобие посткоитального валяния означает конец свидания.
Определенно, вечер удался.
Смотреть на ленивые валяния сытой Кильки мне неохота. Теперь не помешало бы подкрепиться самому, но помойка не место для такого благородного господина, как я. Нужно поискать место поприличнее, и скоро я нахожу его по чудесному запаху парной телятины, замоченной в сливках.
Соседка моей хозяйки мариновала мясо к завтрашнему торжеству, совершенно неосторожно выставив его на холодок в крытой веранде.
Несколько желающих наведаться в этот элитный ресторан уже светят голодными глазами под окнами веранды, но есть два препятствия.
Во-первых, путь на веранду лежит только через шторы, сушащиеся здесь же на веревках, и они — эти шторы — тоньше призрака моей покойной бабушки. Во-вторых, что, конечно, куда весомее невесомых штор, там собака — колченогая тощая дрожащая тварь, пучеглазая и истеричная как старуха со вставными зубами. Она вечно скалилась и тряслась от злобы. Когда-то давно она мечтала стать грозным полицейским псом, за что получила прозвище Робокопыня в наших кругах, но дальше мечты дело не пошло. Робокопыня была злобным, но трусливым существом. Если крикнуть погромче, она обделывалась сразу из всех отверстий.
Вероятно, она и сама не прочь отведать телятины, но хозяйка сделала ей строгое внушение тапком. Это мелкое противное существо теперь спит под столом, на котором стоит неописуемо прекрасная кастрюля с мясом, и трясется, словно у него открылась пляска святого Витта.
Старательно роюсь в мусоре, разгребаю лапами промасленные газеты и пахнущие сосисками длинные розовые целлофановые ленты.
И мое упорство скоро вознаграждается по заслугам. Под мусором, чудесная и только лишь ополовиненная, обнаруживается Та Самая Банка, воняющая прокисшим томатом и чуть протухшей рыбой. Урча от вожделения, я толкаю ее языком прочь от общего пиршества, прикидывая так и этак, где же может быть восхитительная мисс Килька в этот час.
— А не соблаговолите ли вы, милостивый государь, отдать мне эту банку? Или, три тысячи чертей, я сделаю так, что вы никогда не полижете своих яиц!
Сэр Кусок преграждает мне путь. Он поленился сам рыть объедки ради любви; дожевывая рыбьи внутренности, он враждебно смотрит на меня. Разумеется, есть он уже не хотел и банкой интересовался исключительно из самых гнусных, похотливых побуждений. Хоть бубенцы его больше не звенели, но стручок нет-нет, да выстреливал. Однако в мои планы не входило устройство свидания для сэра Куска.
— А не пойти ли вам к чертовой матери, уважаемый сэр, — проговорил я грозно и величаво, как и полагается говорить монаршей особе, не выпуская банку из зубов и выразительно глядя на Куска исподлобья — так, чтобы он наверняка понял, что сегодняшняя ночь с пленительной куртизанкой будет оплачена именно мной и для меня. — Не то я соблаговолю вот этой самой лапой разодрать вашу наглую рожу от уха до уха!
Сэр Кусок не внял гласу разума и, надсадно взвыв, напал на меня, подскакивая как мяч и выгибая спину. По-прежнему не выпуская банки, я выполнил свою угрозу, стараясь орать как можно громче. Любимая, я иду к тебе! Эта победа во имя твое!
Мой расчет оказывается верным. Сэр Кусок, заработав по шее, мгновенно ретируется, а шум драки привлекает всеобщее внимание, в том числе и ее — внимание моей несравненной Кильки!
Она появляется из темноты, восхитительно соблазнительная, грязная и вонючая, еще более тощая и облезлая, чем раньше. Ее вытаращенные глаза глядят с неподдельным любопытством и косят больше обычного.
— Мурррр, — говорю я, галантно придвигая даме плату за любовь.
— Мау, — грубо отвечает Килька, тотчас опуская свою грязную усатую рожу в банку. Она явно не против.
В мгновение ока я оказываюсь на ее спине. Чавкая и сопя, Килька лениво переступает задними лапами, словно толстая прыщавая девчонка, заскучавшая на сельской дискотеке. Ее тощий хвост, изогнутый как дверная ручка, немедленно, но безразлично задирается вверх, и я, нажав на эту импровизированную ручку, открываю дверь в сад наслаждений.
Килька настолько увлечена едой, что ее даже не нужно удерживать за шиворот.
— О, Килька! — вою я, вцепляясь в ее тощий загривок в порыве страсти. — О, великолепная Килька! О, Килька, Килька, Килька.
— Ма-а-ау, — грубым хриплым голосом подвывает мне Килька, не отрываясь от своего занятия и не особо тщательно имитируя экстаз. Не вынимая усатой рожи из вожделенной банки, она падает на бок, и это жалкое подобие посткоитального валяния означает конец свидания.
Определенно, вечер удался.
Смотреть на ленивые валяния сытой Кильки мне неохота. Теперь не помешало бы подкрепиться самому, но помойка не место для такого благородного господина, как я. Нужно поискать место поприличнее, и скоро я нахожу его по чудесному запаху парной телятины, замоченной в сливках.
Соседка моей хозяйки мариновала мясо к завтрашнему торжеству, совершенно неосторожно выставив его на холодок в крытой веранде.
Несколько желающих наведаться в этот элитный ресторан уже светят голодными глазами под окнами веранды, но есть два препятствия.
Во-первых, путь на веранду лежит только через шторы, сушащиеся здесь же на веревках, и они — эти шторы — тоньше призрака моей покойной бабушки. Во-вторых, что, конечно, куда весомее невесомых штор, там собака — колченогая тощая дрожащая тварь, пучеглазая и истеричная как старуха со вставными зубами. Она вечно скалилась и тряслась от злобы. Когда-то давно она мечтала стать грозным полицейским псом, за что получила прозвище Робокопыня в наших кругах, но дальше мечты дело не пошло. Робокопыня была злобным, но трусливым существом. Если крикнуть погромче, она обделывалась сразу из всех отверстий.
Вероятно, она и сама не прочь отведать телятины, но хозяйка сделала ей строгое внушение тапком. Это мелкое противное существо теперь спит под столом, на котором стоит неописуемо прекрасная кастрюля с мясом, и трясется, словно у него открылась пляска святого Витта.
Страница 2 из 3
