Фандом: DragonLance. Крисания слышала удаляющийся шорох черной мантии и негромкое постукивание посоха о землю. Сквозь едкий, тошнотворный дым и запах горелой плоти она уловила слабый аромат розовых лепестков… Затем наступила тишина. Маг ушел. Крисания осталась одна; жизнь покидала ее тело, а иллюзии — разум и сердце молодой жрицы…
Добавить в моё избранное
10 мин, 30 сек 1476
Опираясь на свой магический посох, который светился теперь ярким холодным светом, маг поднялся на ноги.
— Прощай, праведная дочь, — промолвил он негромким, свистящим шепотом. — Ты мне больше не нужна.
Крисания слышала удаляющийся шорох черной мантии и негромкое постукивание посоха о землю. Сквозь едкий, тошнотворный дым и запах горелой плоти она уловила слабый аромат розовых лепестков…
Затем наступила тишина. Маг ушел. Крисания осталась одна; жизнь покидала ее тело, а иллюзии — разум и сердце молодой жрицы…
… В вечной тьме, которая окружила Крисанию, горькими слезами обливалось ее сердце — вместо глаз, которых у нее не стало.
— Я люблю тебя Рейстлин, — с трудом прошептала она. Острая боль жгла ее тело сильнее огня. — Я не смогла бы сказать об этом тебе, не смогла бы признаться в этом даже самой себе… Но что бы изменилось, если бы я и призналась?
Крисания приподняла голову; боль утихла. Она медленно соскальзывала куда-то, сознание понемногу уходило.
«Хорошо, — подумала молодая женщина устало. — Я умираю. Пусть смерть поскорее настанет, она прекратит мои мучения».
— Прости меня, Паладайн… — пробормотала Крисания и вздохнула.
Послышался еще один вздох:
— Рейстлин…
И еще один, совсем тихий:
— … прости…
Новая темнота была совершенно однотонной. Раньше, закрывая глаза, Крисания видела тусклые цветные пятна — темно-белые, тускло-красные, бледно-желтые, и по оттенку черного могла сказать, светло там за веками или нет. Сейчас она даже не могла сказать, есть ли у нее веки.
Весь новый мир состоял из запахов, ощущений и звуков, отвратительных и мерзких. Сладковато-горький запах горелой кожи и волос заполонил все вокруг, во рту застыл терпкий вкус пепла, а ощущения жгуче-горящих пятен ожогов по всему телу и жесткой земли под спиной терялись в острой, до агонизирующей дрожи по всему телу, боли сердца, мучимого совестью и одиночеством. Ибо страшнее всего было вязкое безмолвие, почти полное отсутствие звуков, кроме едва слышного прерывистого дыхания самой жрицы.
Она теряла сознание несколько раз, но не пугалась подступающего конца, потому что даже в этом забытьи боль и запахи были с ней, отгоняя ужас тишины, темноты и потерянности. Жрица даже малодушно желала, чтобы конец настал поскорее и принес ей желанные забвение и покой.
Крисания вынырнула из очередной пропасти и почувствовала, что привычный мир изменился. Дыхание. Рядом мерно вдыхал воздух кто-то живой. Она слышала тихий шорох… мантии? Запахи не чувствовались, они были перебиты гарью, но откуда-то взялась уверенность, что в воздухе слегка пахнет розовыми лепестками, травами и тленом. Кто может быть с ней здесь, в этом мраке боли?
Жрица пыталась вспомнить имя. Имя человека, которого она полюбила, кого использовала и кем была использована, а затем выброшена за ненадобностью. Помнила, как молила его остаться с ней недолго, звала его, но он ушел.
Рейстлин.
Да, правильно, Рейстлин.
Но он же ушел. Окончательно и бесповоротно.
Видит Паладайн, ей дорого далось ее прозрение, отнявшее красоту, здоровье, зрение. Но у нее еще осталась гордость! И пусть ей действительно нужно знать, что она умирает в темноте не одна, и уже самый звук чужого дыхания облегчает ее муки, но она больше не станет унижаться и просить его остаться.
Ей нужно только понять, кто это.
Сухие обожженные губы слегка разомкнулись, и она едва слышно проскрипела надтреснутым каркающим голосом:
— Рейстлин?
— Да, — тихо ответил мужской голос. Потом теплые руки легонько приподняли ее голову, к губам прикоснулся прохладный обод кружки, и в пересохшее горло медленно полилась теплая с привкусом пепла вода. Это была, наверное, самая вкусная вода помимо той соленой, которую она пила в Палантасской Башне Высшего Волшебства после перемещения из гибнущего в огне Катаклизма Истара. Жрица едва заметно кивнула: то ли благодаря, то ли давая понять, что пока достаточно; голос ее стал более уверенным, каждый звук перестал царапать гортань.
— Ты вернулся? Зачем?
Она не смогла изжить горечи иронии и самоуничижения, а равно преодолеть срыва звуков — на последнем слове.
— А я и не уходил, — тихо ответил собеседник, — ушел он.
Маг замолчал, и жрица услышала тихий скрип песка и шорох ткани, когда тот начал усаживаться поудобнее, запахиваясь в мантию, дрожа и, видимо, сутулясь словно от озноба.
— Ему предстоит непростая битва: Королева выставила против него всю свою армию, всех своих слуг, и даже он не сможет легко одолеть их… У меня есть шанс.
— Шанс, — тихо повторила Крисания, обескураженная странными словами, и недоуменно уточнила, — На что?
— Остановить его, — просто ответил маг; дышал он неглубоко и сипло. — Пока не поздно.
— Прощай, праведная дочь, — промолвил он негромким, свистящим шепотом. — Ты мне больше не нужна.
Крисания слышала удаляющийся шорох черной мантии и негромкое постукивание посоха о землю. Сквозь едкий, тошнотворный дым и запах горелой плоти она уловила слабый аромат розовых лепестков…
Затем наступила тишина. Маг ушел. Крисания осталась одна; жизнь покидала ее тело, а иллюзии — разум и сердце молодой жрицы…
… В вечной тьме, которая окружила Крисанию, горькими слезами обливалось ее сердце — вместо глаз, которых у нее не стало.
— Я люблю тебя Рейстлин, — с трудом прошептала она. Острая боль жгла ее тело сильнее огня. — Я не смогла бы сказать об этом тебе, не смогла бы признаться в этом даже самой себе… Но что бы изменилось, если бы я и призналась?
Крисания приподняла голову; боль утихла. Она медленно соскальзывала куда-то, сознание понемногу уходило.
«Хорошо, — подумала молодая женщина устало. — Я умираю. Пусть смерть поскорее настанет, она прекратит мои мучения».
— Прости меня, Паладайн… — пробормотала Крисания и вздохнула.
Послышался еще один вздох:
— Рейстлин…
И еще один, совсем тихий:
— … прости…
Новая темнота была совершенно однотонной. Раньше, закрывая глаза, Крисания видела тусклые цветные пятна — темно-белые, тускло-красные, бледно-желтые, и по оттенку черного могла сказать, светло там за веками или нет. Сейчас она даже не могла сказать, есть ли у нее веки.
Весь новый мир состоял из запахов, ощущений и звуков, отвратительных и мерзких. Сладковато-горький запах горелой кожи и волос заполонил все вокруг, во рту застыл терпкий вкус пепла, а ощущения жгуче-горящих пятен ожогов по всему телу и жесткой земли под спиной терялись в острой, до агонизирующей дрожи по всему телу, боли сердца, мучимого совестью и одиночеством. Ибо страшнее всего было вязкое безмолвие, почти полное отсутствие звуков, кроме едва слышного прерывистого дыхания самой жрицы.
Она теряла сознание несколько раз, но не пугалась подступающего конца, потому что даже в этом забытьи боль и запахи были с ней, отгоняя ужас тишины, темноты и потерянности. Жрица даже малодушно желала, чтобы конец настал поскорее и принес ей желанные забвение и покой.
Крисания вынырнула из очередной пропасти и почувствовала, что привычный мир изменился. Дыхание. Рядом мерно вдыхал воздух кто-то живой. Она слышала тихий шорох… мантии? Запахи не чувствовались, они были перебиты гарью, но откуда-то взялась уверенность, что в воздухе слегка пахнет розовыми лепестками, травами и тленом. Кто может быть с ней здесь, в этом мраке боли?
Жрица пыталась вспомнить имя. Имя человека, которого она полюбила, кого использовала и кем была использована, а затем выброшена за ненадобностью. Помнила, как молила его остаться с ней недолго, звала его, но он ушел.
Рейстлин.
Да, правильно, Рейстлин.
Но он же ушел. Окончательно и бесповоротно.
Видит Паладайн, ей дорого далось ее прозрение, отнявшее красоту, здоровье, зрение. Но у нее еще осталась гордость! И пусть ей действительно нужно знать, что она умирает в темноте не одна, и уже самый звук чужого дыхания облегчает ее муки, но она больше не станет унижаться и просить его остаться.
Ей нужно только понять, кто это.
Сухие обожженные губы слегка разомкнулись, и она едва слышно проскрипела надтреснутым каркающим голосом:
— Рейстлин?
— Да, — тихо ответил мужской голос. Потом теплые руки легонько приподняли ее голову, к губам прикоснулся прохладный обод кружки, и в пересохшее горло медленно полилась теплая с привкусом пепла вода. Это была, наверное, самая вкусная вода помимо той соленой, которую она пила в Палантасской Башне Высшего Волшебства после перемещения из гибнущего в огне Катаклизма Истара. Жрица едва заметно кивнула: то ли благодаря, то ли давая понять, что пока достаточно; голос ее стал более уверенным, каждый звук перестал царапать гортань.
— Ты вернулся? Зачем?
Она не смогла изжить горечи иронии и самоуничижения, а равно преодолеть срыва звуков — на последнем слове.
— А я и не уходил, — тихо ответил собеседник, — ушел он.
Маг замолчал, и жрица услышала тихий скрип песка и шорох ткани, когда тот начал усаживаться поудобнее, запахиваясь в мантию, дрожа и, видимо, сутулясь словно от озноба.
— Ему предстоит непростая битва: Королева выставила против него всю свою армию, всех своих слуг, и даже он не сможет легко одолеть их… У меня есть шанс.
— Шанс, — тихо повторила Крисания, обескураженная странными словами, и недоуменно уточнила, — На что?
— Остановить его, — просто ответил маг; дышал он неглубоко и сипло. — Пока не поздно.
Страница 1 из 3
