Фандом: DragonLance. Крисания слышала удаляющийся шорох черной мантии и негромкое постукивание посоха о землю. Сквозь едкий, тошнотворный дым и запах горелой плоти она уловила слабый аромат розовых лепестков… Затем наступила тишина. Маг ушел. Крисания осталась одна; жизнь покидала ее тело, а иллюзии — разум и сердце молодой жрицы…
Добавить в моё избранное
10 мин, 30 сек 1477
Его замысел состоит в том, чтобы выйти за пределы Врат и вытащить Повелительницу за собой, поскольку только на территории Кринна она уязвима. Разумеется, этот шаг обречет наш мир на гибель… Единственная возможность что-то изменить представится в тот краткий момент, когда он, еще будучи в Бездне, ослабеет. Что, сама понимаешь, неизбежно.
Вода оказала волшебное воздействие: она прояснила мысли и чувства Крисании. Ее острый ум торопливо осмыслял все только что сказанное. Она вспомнила вдруг свой очень давний, другой жизни, другого мира разговор, который вели другой Рейстлин и, сейчас она могла сказать и так, другая Крисания:
— Пожалуй, я открою тебе свою тайну, Посвященная, — вполголоса сказал Рейстлин. — Для всех, кто здесь присутствует, я — Фистандантилус.
Крисания невольно вздрогнула. Ей показалось, что при звуке этого имени даже свет в зале слегка померк.
— Нет, не может быть… — пробормотала она. — Ты же вернулся назад, чтобы… учиться у него.
— Я вернулся, чтобы стать им, — поправил ее Рейстлин.
Пораженная пришедшей в голову догадкой Крисания изумленно ахнула:
— Так все это время, начиная с Истара…
— Нет, нет, — перебил маг немного хрипло, голос у него был измученным. — Дольше. Хотя сама понимаешь, как все путается при перемещении во времени, — он тихонько хмыкнул. — Все это время, начиная с моего Испытания. Мне посчастливилось ненадолго избавиться от него во время Войны Копья, но, видимо, это мое проклятие — зависеть от кого-то и быть всегда лишь приложением к кому-то, — в голосе Рейстлина звучали уже знакомые жрице саркастические нотки, непривычным было то, что ирония была направлена на него самого.
— Неужели за все это время даже Карамон не смог заметить никакой разницы? — не поверила жрица.
— Да я и сам ее не всегда замечаю, — ей показалось, что собеседник слегка пожал плечами. — Я начинаю обдумывать какую-либо мысль, и нахожу ее и у него тоже, только там она бывает другой, более старой, даже древней, доведенной до логического конца, более темной, если хочешь.
Жрица старалась дышать как можно тише, боясь пропустить хоть слово из тихой исповеди мага: в ее нынешнем состоянии было легко слушать сокрушения чужой совести, они хоть немного примиряли ее душу с собственными ошибками.
Рейстлин тем временем замолчал ненадолго, погрузившись в воспоминания, затем медленно, словно неуверенный, что может мыслить и излагать свои соображения самостоятельно, продолжил едва слышным голосом:
— Вот как пример, я хотел власти… Нет, я хотел признания, уважения, восхищения… А потом увидел, как же оно суетно и мелочно, если исходит от распаленной толпы или от этого идиота, моего братца… Нет, опять не так… Восхищение Карамона мне льстило, но он не мог оценить моих действительных достижений: пляшущая в руках фокусника монетка удивляла его больше, чем первый контроль над огнем, видимый лишь малой искрой, — Рейстлин не без горечи хмыкнул. — Он не слишком-то умен, и легко ведется на зрелище, мой бедный недалекий братец! — тяжко вздохнул маг.
— Он спасся, — Крисания попыталась приободрить собеседника. — Вспомни, у него было устройство для перемещения во времени, которое починили так, что оно могло направить назад и его, и Тассельхофа. Ты же помнишь? — дрожащим голосом спросила жрица.
Ее собеседник то бормотал себе под нос что-то неразборчивое, то мерно тянул какой-то низкий звук, похожий на болезненный стон: женщине даже показалось на миг, что она ведет этот странный разговор с умалишенным. Испугавшись, она окликнула его:
— Рейстлин!
Это возымело действие. Маг вдруг резко подался к ней, крепко схватил за руку, вновь наклонился к уху и жарко зашептал, опаляя дыханием щеку:
— Ты понимаешь, что это я виноват во всем? Я завидовал своему брату: его здоровью, силе, красоте, успеху. И он помог мне его убить, стоило мне лишь на миг допустить мысль, что Карамон может умереть. Я захотел, чтобы в меня верили, меня обожали, предо мной преклонялись, и вот он воплощает дьявольский замысел, уже сейчас его ждут аколиты новой религии, поклоняющиеся богу Песочных Часов… Как же я ошибался! А когда пожелал, чтобы меня любили, не из социальных условностей, не потому что я сын или брат, а просто потому, кто я есть, что он сделал из этого замысла?!
— Достиг значительных успехов, — печально ответила Крисания.
Силы покидали ее, каждый вдох давался трудом и мучительной болью, само сопротивление казалось безнадежным.
— Да, — мрачно и строго прозвучал ответный голос. — Увы. Ему нужны последователи его новой религии, которые бы верили в него все время. В Бездне его жрицей была ты, так что питаемая твоим влечением и неосознанной влюбленностью твоя вера сделала его почти равным Такхизис. Можно сказать, что ты отвергла даже своего бога, Посвященная, ради иллюзии любви. Он выпил из тебя все соки, всю жизненную силу, словно паук, который пожирает муху, попавшую в его сети…
Вода оказала волшебное воздействие: она прояснила мысли и чувства Крисании. Ее острый ум торопливо осмыслял все только что сказанное. Она вспомнила вдруг свой очень давний, другой жизни, другого мира разговор, который вели другой Рейстлин и, сейчас она могла сказать и так, другая Крисания:
— Пожалуй, я открою тебе свою тайну, Посвященная, — вполголоса сказал Рейстлин. — Для всех, кто здесь присутствует, я — Фистандантилус.
Крисания невольно вздрогнула. Ей показалось, что при звуке этого имени даже свет в зале слегка померк.
— Нет, не может быть… — пробормотала она. — Ты же вернулся назад, чтобы… учиться у него.
— Я вернулся, чтобы стать им, — поправил ее Рейстлин.
Пораженная пришедшей в голову догадкой Крисания изумленно ахнула:
— Так все это время, начиная с Истара…
— Нет, нет, — перебил маг немного хрипло, голос у него был измученным. — Дольше. Хотя сама понимаешь, как все путается при перемещении во времени, — он тихонько хмыкнул. — Все это время, начиная с моего Испытания. Мне посчастливилось ненадолго избавиться от него во время Войны Копья, но, видимо, это мое проклятие — зависеть от кого-то и быть всегда лишь приложением к кому-то, — в голосе Рейстлина звучали уже знакомые жрице саркастические нотки, непривычным было то, что ирония была направлена на него самого.
— Неужели за все это время даже Карамон не смог заметить никакой разницы? — не поверила жрица.
— Да я и сам ее не всегда замечаю, — ей показалось, что собеседник слегка пожал плечами. — Я начинаю обдумывать какую-либо мысль, и нахожу ее и у него тоже, только там она бывает другой, более старой, даже древней, доведенной до логического конца, более темной, если хочешь.
Жрица старалась дышать как можно тише, боясь пропустить хоть слово из тихой исповеди мага: в ее нынешнем состоянии было легко слушать сокрушения чужой совести, они хоть немного примиряли ее душу с собственными ошибками.
Рейстлин тем временем замолчал ненадолго, погрузившись в воспоминания, затем медленно, словно неуверенный, что может мыслить и излагать свои соображения самостоятельно, продолжил едва слышным голосом:
— Вот как пример, я хотел власти… Нет, я хотел признания, уважения, восхищения… А потом увидел, как же оно суетно и мелочно, если исходит от распаленной толпы или от этого идиота, моего братца… Нет, опять не так… Восхищение Карамона мне льстило, но он не мог оценить моих действительных достижений: пляшущая в руках фокусника монетка удивляла его больше, чем первый контроль над огнем, видимый лишь малой искрой, — Рейстлин не без горечи хмыкнул. — Он не слишком-то умен, и легко ведется на зрелище, мой бедный недалекий братец! — тяжко вздохнул маг.
— Он спасся, — Крисания попыталась приободрить собеседника. — Вспомни, у него было устройство для перемещения во времени, которое починили так, что оно могло направить назад и его, и Тассельхофа. Ты же помнишь? — дрожащим голосом спросила жрица.
Ее собеседник то бормотал себе под нос что-то неразборчивое, то мерно тянул какой-то низкий звук, похожий на болезненный стон: женщине даже показалось на миг, что она ведет этот странный разговор с умалишенным. Испугавшись, она окликнула его:
— Рейстлин!
Это возымело действие. Маг вдруг резко подался к ней, крепко схватил за руку, вновь наклонился к уху и жарко зашептал, опаляя дыханием щеку:
— Ты понимаешь, что это я виноват во всем? Я завидовал своему брату: его здоровью, силе, красоте, успеху. И он помог мне его убить, стоило мне лишь на миг допустить мысль, что Карамон может умереть. Я захотел, чтобы в меня верили, меня обожали, предо мной преклонялись, и вот он воплощает дьявольский замысел, уже сейчас его ждут аколиты новой религии, поклоняющиеся богу Песочных Часов… Как же я ошибался! А когда пожелал, чтобы меня любили, не из социальных условностей, не потому что я сын или брат, а просто потому, кто я есть, что он сделал из этого замысла?!
— Достиг значительных успехов, — печально ответила Крисания.
Силы покидали ее, каждый вдох давался трудом и мучительной болью, само сопротивление казалось безнадежным.
— Да, — мрачно и строго прозвучал ответный голос. — Увы. Ему нужны последователи его новой религии, которые бы верили в него все время. В Бездне его жрицей была ты, так что питаемая твоим влечением и неосознанной влюбленностью твоя вера сделала его почти равным Такхизис. Можно сказать, что ты отвергла даже своего бога, Посвященная, ради иллюзии любви. Он выпил из тебя все соки, всю жизненную силу, словно паук, который пожирает муху, попавшую в его сети…
Страница 2 из 3
