Фандом: Ориджиналы. Я уже и не думала, что счастливые времена вернутся. С грустью я понимала, что так и доживу свой век, подслеповато выглядывая летом из буйных зарослей крапивы или тщетно пытаясь стряхнуть с себя непосильные сугробы зимой.
Добавить в моё избранное
7 мин, 33 сек 212
Я уже и не думала, что счастливые времена вернутся. С грустью я понимала, что так и доживу свой век, подслеповато выглядывая летом из буйных зарослей крапивы или тщетно пытаясь стряхнуть с себя непосильные сугробы зимой. Последние годы так всё и было. Парк потихоньку приходил в запустение — садовые дорожки, щеголявшие ровным гравием, зарастали сорняками; летняя беседка с танцполом растаскивалась предприимчивыми горожанами на дрова; а пионеры перестали приходить к памятнику на круглой площадке в центре.
И вдруг — словно возвращение молодости. Сначала зачастили какие-то люди в пиджаках, с солидными чёрными папками под мышками. Потом пришли другие, в синих комбинезонах и касках. Они ходили по парку со странной штуковиной, похожей на циркуль, что-то измеряли, отсчитывали шаги, записывали, вбивали колышки и громко ругались с Михалычем, который, видимо, был у них за главного. Неужели будут строить новую летнюю эстраду? Неужели всё будет, как раньше? Как тридцать лет назад…
Я гордилась своим происхождением. Вместе со мной нас насчитывалось восемь штук, хотя для такого большого парка этого количества было явно маловато. Видимо, поэтому нас постарались расставить поближе к центральной площадке, оставив дальние аллеи вовсе без скамеек. Конечно, не каждый маленький городок мог похвастаться настоящими скамейками из мастерской Борушко в стиле советского монументального классицизма. Мы и выглядели монументально — чугунные ажурные боковые ручки, новенькие блестящие добротные сосновые доски спинок и сидений, выкрашенные в белый цвет.
Мне повезло больше других — я нашла своё пристанище сразу возле центрального асфальтированного круга-площадки с выбеленными парапетами, разделёнными боковыми дорожками. Буквально в нескольких шагах от меня находился солидный пьедестал с памятником, изображавшим мужчину в пиджаке и с бородкой. Правая рука мужчины была поднята и указывала, наверное, какое-то очень нужное направление, потому что я часто слышала на митингах: … Ленин указал нам путь«. Да, это потом я уже узнала, что человека на пьедестале звали Ленин, а собрания, которые проводились у памятника, митинги.»
Парк, начиная с открытия ранней весной и до завершения сезона глубокой осенью, кипел жизнью. И я была частью этой жизни, чувствовала себя нужной и полезной. Даже зимние месяцы не казались тоскливыми, потому что вдоль аллеи зажигались фонари, а усатый дворник, расчищая дорожки, всегда смахивал снег и с меня. Через парк пробегали прохожие, торопливо кутаясь в поднятые воротники, а я смотрела на падающие снежинки в свете фонарей и ждала весны, когда округу наполнял весёлый гомон детских голосов.
Днём присаживались молодые мамочки с колясками или пенсионеры с шахматной доской; вечером — влюблённые парочки, которые никого вокруг не замечали. Кстати, именно тогда я подверглась настоящему вандализму — на обратной стороне появилась вырезанная перочинным ножиком надпись «Н + А = Любовь».
Но больше всего я любила пионеров, стайками снующих мимо меня круглый год. Сразу за парком находилась первая городская школа, и ничего удивительного не было в том, что местная детвора давно протоптала себе свою «народную» тропу через парк к дыре в ограде.
Как сейчас помню тот солнечный день, когда я впервые услышала, как зовутся эти шумные мальчишки и девчонки. Апрель уже отжурчал ручейками, и первые одуванчики победно разбегались вдоль парапетов боковых аллей, перемежая сочную в это время года зелень маленькими яркими солнышками. Щебетанье пичуг ближе к полудню было нарушено резкими звуками и перестуком. Птицы притихли, наблюдая из тополиных вершин за ровным строем школьников, показавшихся не как обычно, со стороны «народной» тропы, а из центральных ворот. Девчонки и мальчишки были в белых рубашках; на тех, что постарше, красовались красные галстуки, развевающиеся на ветру. Впереди вышагивали барабанщики, нещадно лупившие деревянными палочками по своим инструментам, и мой знакомый Васька, который любил гонять в парке на велосипеде. Сейчас Васька важно раздувал щёки и дул в металлическую дудку, которая и издавала те резкие звуки, заставившие замолчать птиц. Следом за оркестром шли трое со знаменем — две девушки и парень посередине. А позади них шла, наверное, вся школа — от мала до велика.
Вся эта компания быстро и организованно выстроилась вокруг центральной площадки, оставив незанятым только место возле памятника. Сюда вышли взрослые — директор школы (я знала его, так как иногда он прогуливался в парке со своей лохматой собакой), молодой человек в пилотке и красном галстуке и ещё несколько «членов горкома», если я правильно расслышала.
Было интересно. Звучала торжественная музыка, под которую вынесли знамя (да-да, они так и сказали: «На вынос знамени стоять смирно!», хотя его не выносили, а вносили), потом говорили директор и один из членов, а потом вперёд вышли десятка два школьников без галстуков. Лица у всех взволнованные, глаза испуганные.
И вдруг — словно возвращение молодости. Сначала зачастили какие-то люди в пиджаках, с солидными чёрными папками под мышками. Потом пришли другие, в синих комбинезонах и касках. Они ходили по парку со странной штуковиной, похожей на циркуль, что-то измеряли, отсчитывали шаги, записывали, вбивали колышки и громко ругались с Михалычем, который, видимо, был у них за главного. Неужели будут строить новую летнюю эстраду? Неужели всё будет, как раньше? Как тридцать лет назад…
Я гордилась своим происхождением. Вместе со мной нас насчитывалось восемь штук, хотя для такого большого парка этого количества было явно маловато. Видимо, поэтому нас постарались расставить поближе к центральной площадке, оставив дальние аллеи вовсе без скамеек. Конечно, не каждый маленький городок мог похвастаться настоящими скамейками из мастерской Борушко в стиле советского монументального классицизма. Мы и выглядели монументально — чугунные ажурные боковые ручки, новенькие блестящие добротные сосновые доски спинок и сидений, выкрашенные в белый цвет.
Мне повезло больше других — я нашла своё пристанище сразу возле центрального асфальтированного круга-площадки с выбеленными парапетами, разделёнными боковыми дорожками. Буквально в нескольких шагах от меня находился солидный пьедестал с памятником, изображавшим мужчину в пиджаке и с бородкой. Правая рука мужчины была поднята и указывала, наверное, какое-то очень нужное направление, потому что я часто слышала на митингах: … Ленин указал нам путь«. Да, это потом я уже узнала, что человека на пьедестале звали Ленин, а собрания, которые проводились у памятника, митинги.»
Парк, начиная с открытия ранней весной и до завершения сезона глубокой осенью, кипел жизнью. И я была частью этой жизни, чувствовала себя нужной и полезной. Даже зимние месяцы не казались тоскливыми, потому что вдоль аллеи зажигались фонари, а усатый дворник, расчищая дорожки, всегда смахивал снег и с меня. Через парк пробегали прохожие, торопливо кутаясь в поднятые воротники, а я смотрела на падающие снежинки в свете фонарей и ждала весны, когда округу наполнял весёлый гомон детских голосов.
Днём присаживались молодые мамочки с колясками или пенсионеры с шахматной доской; вечером — влюблённые парочки, которые никого вокруг не замечали. Кстати, именно тогда я подверглась настоящему вандализму — на обратной стороне появилась вырезанная перочинным ножиком надпись «Н + А = Любовь».
Но больше всего я любила пионеров, стайками снующих мимо меня круглый год. Сразу за парком находилась первая городская школа, и ничего удивительного не было в том, что местная детвора давно протоптала себе свою «народную» тропу через парк к дыре в ограде.
Как сейчас помню тот солнечный день, когда я впервые услышала, как зовутся эти шумные мальчишки и девчонки. Апрель уже отжурчал ручейками, и первые одуванчики победно разбегались вдоль парапетов боковых аллей, перемежая сочную в это время года зелень маленькими яркими солнышками. Щебетанье пичуг ближе к полудню было нарушено резкими звуками и перестуком. Птицы притихли, наблюдая из тополиных вершин за ровным строем школьников, показавшихся не как обычно, со стороны «народной» тропы, а из центральных ворот. Девчонки и мальчишки были в белых рубашках; на тех, что постарше, красовались красные галстуки, развевающиеся на ветру. Впереди вышагивали барабанщики, нещадно лупившие деревянными палочками по своим инструментам, и мой знакомый Васька, который любил гонять в парке на велосипеде. Сейчас Васька важно раздувал щёки и дул в металлическую дудку, которая и издавала те резкие звуки, заставившие замолчать птиц. Следом за оркестром шли трое со знаменем — две девушки и парень посередине. А позади них шла, наверное, вся школа — от мала до велика.
Вся эта компания быстро и организованно выстроилась вокруг центральной площадки, оставив незанятым только место возле памятника. Сюда вышли взрослые — директор школы (я знала его, так как иногда он прогуливался в парке со своей лохматой собакой), молодой человек в пилотке и красном галстуке и ещё несколько «членов горкома», если я правильно расслышала.
Было интересно. Звучала торжественная музыка, под которую вынесли знамя (да-да, они так и сказали: «На вынос знамени стоять смирно!», хотя его не выносили, а вносили), потом говорили директор и один из членов, а потом вперёд вышли десятка два школьников без галстуков. Лица у всех взволнованные, глаза испуганные.
Страница 1 из 3
