Фандом: Изумрудный город. Арзаки сбежали из Ранавира, менвитов удалось убедить, что снова применять гипноз будет опасно. Казалось бы, все складывается замечательно, осталось лишь сделать последний шаг и договориться. Но так ли все просто и только ли в гипнозе была проблема? Кто знает, какими окажутся последствия долгого рабства? Легко ли будет построить равноправные отношения? Сколько подводных камней обнаружится на пути к взаимопониманию?
Добавить в моё избранное
193 мин, 12 сек 13821
Прямо перед носом качалась ветка с манящей гроздью мелких красных ягод, сквозь которую просвечивало солнце, и каждая ягодка выглядела совершенным прозрачным сосудом, полным мякоти и сока. Ильсор, недолго думая, протянул руку, и ягоды посыпались в ладонь. На вкус они оказались кислыми, и от них свело скулы, но в эту минуту на свете не было ничего прекраснее их.
Зевая и потягиваясь, Ильсор осматривал место, где упал, измученный и обессиленный, вчера поздним вечером, когда уже ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Теперь, при свете дня, лес преобразился. Не было ничего пугающего, напротив, везде царили радость и покой. Птицы перелетали туда-сюда, рассматривая незваного гостя. Ильсор пригладил взъерошенные волосы, подумал, подхватил сумку и пошёл куда глаза глядят. Он даже не сверился с компасом, решив положиться на загадочные тропинки этой прекрасной страны.
Постепенно, прислушиваясь к себе, он понял, что вчерашняя тревога куда-то отступила. Глаз то и дело останавливался на ярких цветах, на ленивых ярких бабочках, на таинственном сумраке в глубине леса.
— Так, психика в относительном порядке, — вслух заметил Ильсор. — Сон — лучшее лекарство, а утро вечера мудренее.
Ему ещё предстояло полностью осознать, что на ближайшие несколько дней он совершенно свободен от всех обязанностей и тревог, а пока что он шёл, углубляясь всё дальше в неизведанный, но приветливый лес.
Позади громко хрустнула сухая ветка, и он подскочил от неожиданности, но всё было тихо, и он успокоился. Поляны перемежались зарослями, горки — узкими овражками, часто с текущими по дну ручьями, и время в самом деле замедляло бег под их мерное журчание.
Отпуск — да это даже звучало музыкой.
Отпуск, пусть даже и больничный, оказался прекрасным. Чем более генерал удалялся от владений короля Тонконюха, тем меньше думал о его словах, и только одна здравая мысль будоражила его воображение и подгоняла вперёд: найти Ильсора, выяснить, чего он хочет, и доказать, что свобода арзаков — полная чушь и равняется государственной измене. Баан-Ну казалось, что только логика может прийти ему на помощь в этой ужасной стране, где лисы разговаривают и носят корону, а рабы просто так сбегают от своих господ.
— Есть разные принципы государственного управления, — вслух рассуждал Баан-Ну, пробираясь через лес. — С этим не поспоришь, каждый правитель управляет своим народом по-своему. Но, раз великий Гван-Ло решил так, то так и должно быть.
Он повторял эту мысль на разные лады и помимо своей воли вспоминал самого Гван-Ло, которого видел вживую только однажды. Тогда правитель казался совершенством, чистым величием, но в воспоминаниях от него почему-то веяло холодом. Баан-Ну даже поёжился. Не может же сам Гван-Ло быть неправ? Или может? Он даже остановился на лесной тропинке; мысли путались, вселяли тревогу, делалось неуютно. Арзаки предназначены для того, чтобы служить менвитам, говорил себе генерал, и тут же кто-то в его голове голосом Тонконюха спрашивал:
— Кем предназначены?
Ответ был один, и в нём крылась какая-то изначальная ошибка. Баан-Ну задумался, что он знает об арзаках, и выходило, что немного. Талантливый народ (как хорошо оказалось приспособить их таланты куда нужно!), слабые, смешливые, доверчивые, склонные к искусствам и науку превратившие в искусство, они, казалось, были лишены самого главного, что составляло жизнь каждого менвита — дисциплины и порядка. Теперь они были под надёжной защитой, их энергия была направлена в нужное русло, и они никак не могли освободиться… то есть, нарушить порядок.
У генерала разболелась голова от этих мыслей, и он присел на какое-то заросшее мхом возвышение.
Нет, не может быть, чтобы оказалось лучше, когда арзаки предоставлены самим себе. Но ведь раньше они как-то жили без цепкого взгляда хозяев? Баан-Ну обхватил голову руками. Что же это Тонконюх хотел ему сказать: чтобы отпустили и думать забыли о гипнозе? И так по всей Рамерии? Что же это будет? Что будет, если рабы вспомнят, что когда-то были свободными? Баан-Ну попробовал представить, что бы сделал он, и ему стало страшно. Тонконюх сказал: спасай свой народ, и, кажется, он был прав. Потому что если предположить, что арзаки в большой обиде, то…
Перспектива отыскать Ильсора и убедить его, что в рабстве лучше, уже не казалась такой радужной. Это не Ильсор в опасности, это Баан-Ну придётся несладко, если он сунется к нему. Ильсор-то наверняка не один…
Генерал сам не заметил, что расхаживает по полянке туда-сюда, то и дело размахивая руками. По всему выходило, что отыскать Ильсора нужно обязательно, но послушает ли он просьбу о пощаде? Вернуться в Ранавир и просить о встрече через перебежчиков? Ещё чего не хватало!
Баан-Ну стало нехорошо; он представил, что со всех сторон его окружают ложь и обман, что его специально удалили из лагеря, чтобы расправиться с теми, кто там остался, и потом показать ему результат.
Зевая и потягиваясь, Ильсор осматривал место, где упал, измученный и обессиленный, вчера поздним вечером, когда уже ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Теперь, при свете дня, лес преобразился. Не было ничего пугающего, напротив, везде царили радость и покой. Птицы перелетали туда-сюда, рассматривая незваного гостя. Ильсор пригладил взъерошенные волосы, подумал, подхватил сумку и пошёл куда глаза глядят. Он даже не сверился с компасом, решив положиться на загадочные тропинки этой прекрасной страны.
Постепенно, прислушиваясь к себе, он понял, что вчерашняя тревога куда-то отступила. Глаз то и дело останавливался на ярких цветах, на ленивых ярких бабочках, на таинственном сумраке в глубине леса.
— Так, психика в относительном порядке, — вслух заметил Ильсор. — Сон — лучшее лекарство, а утро вечера мудренее.
Ему ещё предстояло полностью осознать, что на ближайшие несколько дней он совершенно свободен от всех обязанностей и тревог, а пока что он шёл, углубляясь всё дальше в неизведанный, но приветливый лес.
Позади громко хрустнула сухая ветка, и он подскочил от неожиданности, но всё было тихо, и он успокоился. Поляны перемежались зарослями, горки — узкими овражками, часто с текущими по дну ручьями, и время в самом деле замедляло бег под их мерное журчание.
Отпуск — да это даже звучало музыкой.
Отпуск, пусть даже и больничный, оказался прекрасным. Чем более генерал удалялся от владений короля Тонконюха, тем меньше думал о его словах, и только одна здравая мысль будоражила его воображение и подгоняла вперёд: найти Ильсора, выяснить, чего он хочет, и доказать, что свобода арзаков — полная чушь и равняется государственной измене. Баан-Ну казалось, что только логика может прийти ему на помощь в этой ужасной стране, где лисы разговаривают и носят корону, а рабы просто так сбегают от своих господ.
— Есть разные принципы государственного управления, — вслух рассуждал Баан-Ну, пробираясь через лес. — С этим не поспоришь, каждый правитель управляет своим народом по-своему. Но, раз великий Гван-Ло решил так, то так и должно быть.
Он повторял эту мысль на разные лады и помимо своей воли вспоминал самого Гван-Ло, которого видел вживую только однажды. Тогда правитель казался совершенством, чистым величием, но в воспоминаниях от него почему-то веяло холодом. Баан-Ну даже поёжился. Не может же сам Гван-Ло быть неправ? Или может? Он даже остановился на лесной тропинке; мысли путались, вселяли тревогу, делалось неуютно. Арзаки предназначены для того, чтобы служить менвитам, говорил себе генерал, и тут же кто-то в его голове голосом Тонконюха спрашивал:
— Кем предназначены?
Ответ был один, и в нём крылась какая-то изначальная ошибка. Баан-Ну задумался, что он знает об арзаках, и выходило, что немного. Талантливый народ (как хорошо оказалось приспособить их таланты куда нужно!), слабые, смешливые, доверчивые, склонные к искусствам и науку превратившие в искусство, они, казалось, были лишены самого главного, что составляло жизнь каждого менвита — дисциплины и порядка. Теперь они были под надёжной защитой, их энергия была направлена в нужное русло, и они никак не могли освободиться… то есть, нарушить порядок.
У генерала разболелась голова от этих мыслей, и он присел на какое-то заросшее мхом возвышение.
Нет, не может быть, чтобы оказалось лучше, когда арзаки предоставлены самим себе. Но ведь раньше они как-то жили без цепкого взгляда хозяев? Баан-Ну обхватил голову руками. Что же это Тонконюх хотел ему сказать: чтобы отпустили и думать забыли о гипнозе? И так по всей Рамерии? Что же это будет? Что будет, если рабы вспомнят, что когда-то были свободными? Баан-Ну попробовал представить, что бы сделал он, и ему стало страшно. Тонконюх сказал: спасай свой народ, и, кажется, он был прав. Потому что если предположить, что арзаки в большой обиде, то…
Перспектива отыскать Ильсора и убедить его, что в рабстве лучше, уже не казалась такой радужной. Это не Ильсор в опасности, это Баан-Ну придётся несладко, если он сунется к нему. Ильсор-то наверняка не один…
Генерал сам не заметил, что расхаживает по полянке туда-сюда, то и дело размахивая руками. По всему выходило, что отыскать Ильсора нужно обязательно, но послушает ли он просьбу о пощаде? Вернуться в Ранавир и просить о встрече через перебежчиков? Ещё чего не хватало!
Баан-Ну стало нехорошо; он представил, что со всех сторон его окружают ложь и обман, что его специально удалили из лагеря, чтобы расправиться с теми, кто там остался, и потом показать ему результат.
Страница 48 из 55
