Околоквиддич

— Финиста Фалькона, — Мариса говорит тихо, но, кажется, ее голос разносится по всему Буэнос-Айресу, проникает в каждую щель, в каждый дом, и его слышат все, все, все.

— Как ты узнала? — шепчет Пако.

— Блестем. Румынское проклятье. Опасное, ужасное проклятье, которое отменяет все противоядия. Его использовали только старые маги Дурмстранга, я видела его впервые… Откуда ты знал, ихо?

— Читал, — пространно отвечает Пако. — Ты же знаешь, я много читаю… книг по защите от темных искусств.

— Ты ведь видел уже его, правда? — Мариса усмехается. — Видел, как оно действует? Именно это: Сектумсемпра… Блестем! — и она делает жест рукой, словно в ней палочка.

Пако не остается ничего другого, как кивнуть.

— Да, — говорит он. — Да… Я лечил его… Сначала думал, Сектумсемпра или нечто подобное — накупил зелий. Но в итоге понял, что не могу его вылечить. Снова пошел в лавку… ту, что на проспекте Брасиль, у парка… Я спросил прямо: что делать, если раны снова открываются? Каждый раз? И старая ведьма сказала, что это и есть Блестем… И дала мне настойку клевера и еще всякие лекарства… Он сразу выздоровел… Сразу…

— Хорошо, — сказала Мариса. — И что же было потом?

— Он попросил спрятать его, потому что считал, что нападавший на свободе и в Дурмстранге его обязательно убьют. И я сделал это. И стал думать, кто мог покушаться на Финиста.

— Хорошо, — повторила Мариса. — Но скажи зачем, зачем было делать его членом аргентинской сборной?! Ты что, не понимаешь, что это скоро вскроется? Что вас дисквалифицируют? Он же игрок другой сборной, Пако! Он гражданин другой страны! Ты хоть представляешь, какой это скандал? Весь ваш чемпионат мира закончится, как только кто-нибудь попытается раскрыть личность этого Родриго Пахаро. Вот, — Мариса ткнула пальцем в газету. — Тебе интересно, как я догадалась? Тут и думать не надо: я одна из немногих по эту сторону экватора, кто знает, как выглядит Фалькон. Он выглядит, как Родриго Пахаро! Как бы ты ни пытался его изменить! И по-испански он еле-еле разговаривает — отличный игрок сборной, да? Прибавь к этому твою безумную уверенность, что Фалькон жив, и историю с проклятьем — тайна раскрыта.

Пако выслушал тираду матери молча.

— История со сборной — это не я, — сказал он. — Так захотел сеньор Альфонсо. Он сказал, ч т о мы впишем его по-тихому, чтобы он…

— Чтобы он что, Пако? Дьос! … — Мариса выдохнула. — Ты серьезно полагаешь, что тренер мог захотеть, чтобы в его сборной играл скандально пропавший гражданин другой страны? Он, что, хочет платить миллионы галлеонов неустоек и фигурировать в каждой газете как идиот и предатель?

— А как же тогда? — оторопело прошептал Пако.

— Не знаю. Легиллименция. У тебя вся сборная заколдована! А ты даже этого не замечаешь.

— Фалькон… сделал это?

— Дьос!

— Понял.

— Пако, — Мариса покачала головой. — Я знаю, чего ты хотел. Мы всегда давали тебе свободу, надеясь, что ты будешь отвечать за свои поступки. Ты дурил на юниорском чемпионате — мы молчали. Тебя выгнали из страны — это был твой выбор. Но сейчас… ты зашел слишком далеко. И нам надо придумать, как вытащить тебя, пока не стало поздно.

— Я знаю, — Пако ставит кулаки на стол и опускает на них голову. Щеки пылают. Он готов заплакать. — Но я также знаю, знаю, кто покушался на Фалькона… Я догадывался давно, и вот сегодня, когда Стани ранили, я понял… И мне надо доиграть этот матч, мама, мне надо его доиграть.

— Значит, мы будем играть вместе, — Мариса делает последний глоток уже остывшего кофе.

Глава 23

Виктор кашлянул и тут же зажал рот рукой: не дай бог она проснется. Но Станимира спала крепко. Он расправил одеяло, тоскливо посмотрел на белые больничные стены и вздохнул. Сердце сжималось так, что хотелось лезть на стенку. Казалось, что все слезы, страхи, эмоции застряли у него в горле и мешали дышать. И вот он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Но на лице по-прежнему не дрогнул ни один мускул.

Мариса приходила утром. Господи, как же он на нее злился. Когда Станимира упала, а потом снова вылетела на поле, он уже знал, что убьет Марису Уизли, свою лучшую подругу. Единственную подругу, если быть честным. Он стоял, кашлял от дыма, который проник даже на вип-трибуны, и сдерживал себя из последних сил, чтобы не закричать.

Но когда в дверном проеме палаты он увидел ее, то злость куда-то испарилась.

— Зачем? — только и смог произнести Виктор, глядя ей в глаза.

— Прости, — ее губы скривились. Она готова была заплакать. — Я не могла по-другому. Я не могла… Ты же был там, на трибунах. Там пятьдесят раненых. Из них двое — очень тяжело. Если бы она не вылетела на поле, то они бы поубивали друг друга. И она бы никогда себе этого не простила. Она знала это. Я знала. Я боялась, но я не могла по-другому, Вик.

Виктор опустил глаза, слушая сбивчивые объяснения.