Фандом: Fullmetal Alchemist. Солнце закатывалось за крыши домов, отбрасывая на затихшую площадь сочно-румяные блики. Зольф сидел на тротуаре и задумчиво скрёб мелом по камням, автоматически вычерчивая замысловатые буквы. Домой не очень хотелось.
Добавить в моё избранное
16 мин, 8 сек 10066
Назарет, зачем твой сын
Знаменитым стать решил?
Лучше б встал он за верстак,
Разве не так?
Кротко шёл бы, как и все,
По родительской стезе,
Стулья и столы строгал -
Горя не знал.
(«Иисус Христос — Суперзвезда»)
— Ты уверен, что нам ни от кого не попадёт? — Хамельн с сомнением обвёл переулок взглядом, чуть сощуренным из-за врождённой дальнозоркости.
— Разуй глаза, трусиха! — Зольф дружески пихнул его в острое плечо. — Дворник сюда через пять аттестаций заглянет, и то не сунется. Никто не засечёт.
Хамельн приподнял бровь и сглотнул, но промолчал: иногда он сомневался, что является старшим в группе и к тому же, как староста, пользуется немалым авторитетом. Худенький Зольф, сын армейской вдовы, к тому же, по слухам и фактам, закономерно подкреплённым подтверждёнными догадками по поводу нездешней внешности и не самого привычного уху горожанина произношения, имевший южные корни, обладал каким-то невероятным умением перетягивать внимание на себя. Чёрт знал, как ему это удавалось, ему, Джею-соломинке, самоуверенному и аккуратному мальчишке с какой-то невероятной, поистине неутолимой алчной жаждой тайных знаний, в которых он уже начинал преуспевать — Хамельну предстояло в этом убедиться.
Зольф со всей серьёзностью обтёр скользкие, чуть дрожащие от предстоящего триумфа ладони об штаны, достал из кармана кусочек мела и, сдвинув фуражку на затылок, стал чертить прямо на старом асфальте схематично-прерывистые символы. Пальто, по-подростковому короткое и явно перешитое с более взрослого плеча, расстегнулось, форменная рубашка давно вылезла из-под ремня и распахнутого жилета, пальцы свободной руки держат баланс опорой на землю, рука с мелком чуть вздрагивает, рот приоткрыт — прямо как на аттестации, подумал обычно равнодушный к этой малодоверительной области Хамельн и мысленно перекрестился, вспоминая, во что выплёскивались под руками рвущихся к власти взрослых алхимиков изменчивые волны безжалостно вырванной из недр земли энергии.
— Ты хочешь сдать экзамен? — непроизвольно спросил он, хрипло дыша и облизывая солёные от предвкушения чего-то неизвестного губы — несмотря на сентябрьскую промозглую морось и тёплый вязаный шарф, его бросило в колотящийся жар.
— Подрасту — и сдам, — шёпотом отозвался Зольф, старательно выводя стёршимся белым кусочком особенно замысловатый знак. — У меня ещё времени много, я с десяти лет учусь…
— Не будешь, что ль, наследовать родительские профессии?
— Вот ещё — чтоб я, как мама, цветочником стал? Это не по мне. — Подросток неохотно фыркнул. — Всю молодость по весне горбатиться на посадках и мёрзнуть в разбитых сапогах? А потом ещё с цветами столько возни! Они, конечно, красивы, Хэм, но с ними столько мороки!
— А если… если на войну? Цветы, по крайности, до крови не доведут.
На секунду Зольф задумчиво замер, и белые от мела, крепко стиснутые пальцы застыли над символом, напоминавшим перевёрнутый серпик округлого месяца.
— Ну и пускай. А я возьму и не умру. Я с рожденья счастливый, мне отец так говорил.
Он вынул из другого кармана загодя подобранные обломки сизо-чёрного кремня и кинул их на вычерченную гексаграмму.
— Чтобы что-то получить, надо что-то отдать, слышал? Отец рассказывал, что тем, кто сдал экзамены, можно брать книги в Центральной библиотеке, во всех отделах. А я хочу узнать столько, сколько это возможно, ясно, Хамельн? Ну, почахну над книгами лет пять, это ж не навек… Война — да к чёрту её. Может, вообще уже не будет. И так крапиву варим.
Хамельн прижал ладонь ко рту и приказал вспыхнувшему монотонно участившимся стуком сердцу немножко приглушить свой размеренный чёткий отбой.
Земля под ладонями Зольфа полыхнула алой крошкой, чёрно просветившей прижатые к краям круга пальцы; хлёсткой волной горячего, колкого от каменной рассыпавшейся крошки вихря подростков отхлестнуло к стене. На оглушительно-звенящее мгновение Хамельн ослеп и не сразу ощутил под щекой шершавость старого, разодранного временем асфальта, а в голове секунду или даже полторы задорно отплясывали какие-то подозрительно весёлые огоньки, отдалённо отражавшиеся в гаснущем всполохе взметнувшегося песка.
— Ух, чёрт! — умудрившись выдохнуть одновременно ужас и восторг, Хамельн не сразу нашёл слова, почти забыв о ещё минуту назад одолевавшем всё тело липком страхе.
Зольф, устало привалившись к стене и рассеянно пытаясь стряхнуть пыль с одежды — отпечатки мела на правой руке оставляли на одежде мучнистые полоски, но это его, кажется, не волновало, — еле заметно, со слабо прощупываемым торжеством победителя, преодолевшего очередную ступень, улыбнулся.
— Ты видел, как это было красиво?
Хамельн насторожился.
— По-твоему, я присматривался?
— А зачем я тебя сюда приволок? — Зольф раздражённо мотнул головой и сурово, без тени улыбки уставился на старосту.
Знаменитым стать решил?
Лучше б встал он за верстак,
Разве не так?
Кротко шёл бы, как и все,
По родительской стезе,
Стулья и столы строгал -
Горя не знал.
(«Иисус Христос — Суперзвезда»)
— Ты уверен, что нам ни от кого не попадёт? — Хамельн с сомнением обвёл переулок взглядом, чуть сощуренным из-за врождённой дальнозоркости.
— Разуй глаза, трусиха! — Зольф дружески пихнул его в острое плечо. — Дворник сюда через пять аттестаций заглянет, и то не сунется. Никто не засечёт.
Хамельн приподнял бровь и сглотнул, но промолчал: иногда он сомневался, что является старшим в группе и к тому же, как староста, пользуется немалым авторитетом. Худенький Зольф, сын армейской вдовы, к тому же, по слухам и фактам, закономерно подкреплённым подтверждёнными догадками по поводу нездешней внешности и не самого привычного уху горожанина произношения, имевший южные корни, обладал каким-то невероятным умением перетягивать внимание на себя. Чёрт знал, как ему это удавалось, ему, Джею-соломинке, самоуверенному и аккуратному мальчишке с какой-то невероятной, поистине неутолимой алчной жаждой тайных знаний, в которых он уже начинал преуспевать — Хамельну предстояло в этом убедиться.
Зольф со всей серьёзностью обтёр скользкие, чуть дрожащие от предстоящего триумфа ладони об штаны, достал из кармана кусочек мела и, сдвинув фуражку на затылок, стал чертить прямо на старом асфальте схематично-прерывистые символы. Пальто, по-подростковому короткое и явно перешитое с более взрослого плеча, расстегнулось, форменная рубашка давно вылезла из-под ремня и распахнутого жилета, пальцы свободной руки держат баланс опорой на землю, рука с мелком чуть вздрагивает, рот приоткрыт — прямо как на аттестации, подумал обычно равнодушный к этой малодоверительной области Хамельн и мысленно перекрестился, вспоминая, во что выплёскивались под руками рвущихся к власти взрослых алхимиков изменчивые волны безжалостно вырванной из недр земли энергии.
— Ты хочешь сдать экзамен? — непроизвольно спросил он, хрипло дыша и облизывая солёные от предвкушения чего-то неизвестного губы — несмотря на сентябрьскую промозглую морось и тёплый вязаный шарф, его бросило в колотящийся жар.
— Подрасту — и сдам, — шёпотом отозвался Зольф, старательно выводя стёршимся белым кусочком особенно замысловатый знак. — У меня ещё времени много, я с десяти лет учусь…
— Не будешь, что ль, наследовать родительские профессии?
— Вот ещё — чтоб я, как мама, цветочником стал? Это не по мне. — Подросток неохотно фыркнул. — Всю молодость по весне горбатиться на посадках и мёрзнуть в разбитых сапогах? А потом ещё с цветами столько возни! Они, конечно, красивы, Хэм, но с ними столько мороки!
— А если… если на войну? Цветы, по крайности, до крови не доведут.
На секунду Зольф задумчиво замер, и белые от мела, крепко стиснутые пальцы застыли над символом, напоминавшим перевёрнутый серпик округлого месяца.
— Ну и пускай. А я возьму и не умру. Я с рожденья счастливый, мне отец так говорил.
Он вынул из другого кармана загодя подобранные обломки сизо-чёрного кремня и кинул их на вычерченную гексаграмму.
— Чтобы что-то получить, надо что-то отдать, слышал? Отец рассказывал, что тем, кто сдал экзамены, можно брать книги в Центральной библиотеке, во всех отделах. А я хочу узнать столько, сколько это возможно, ясно, Хамельн? Ну, почахну над книгами лет пять, это ж не навек… Война — да к чёрту её. Может, вообще уже не будет. И так крапиву варим.
Хамельн прижал ладонь ко рту и приказал вспыхнувшему монотонно участившимся стуком сердцу немножко приглушить свой размеренный чёткий отбой.
Земля под ладонями Зольфа полыхнула алой крошкой, чёрно просветившей прижатые к краям круга пальцы; хлёсткой волной горячего, колкого от каменной рассыпавшейся крошки вихря подростков отхлестнуло к стене. На оглушительно-звенящее мгновение Хамельн ослеп и не сразу ощутил под щекой шершавость старого, разодранного временем асфальта, а в голове секунду или даже полторы задорно отплясывали какие-то подозрительно весёлые огоньки, отдалённо отражавшиеся в гаснущем всполохе взметнувшегося песка.
— Ух, чёрт! — умудрившись выдохнуть одновременно ужас и восторг, Хамельн не сразу нашёл слова, почти забыв о ещё минуту назад одолевавшем всё тело липком страхе.
Зольф, устало привалившись к стене и рассеянно пытаясь стряхнуть пыль с одежды — отпечатки мела на правой руке оставляли на одежде мучнистые полоски, но это его, кажется, не волновало, — еле заметно, со слабо прощупываемым торжеством победителя, преодолевшего очередную ступень, улыбнулся.
— Ты видел, как это было красиво?
Хамельн насторожился.
— По-твоему, я присматривался?
— А зачем я тебя сюда приволок? — Зольф раздражённо мотнул головой и сурово, без тени улыбки уставился на старосту.
Страница 1 из 5
