Гексаграмма

Ни полководцы, ни политики, ни герои из них не вырастают, уж больно они тощие для такой ноши. Но почему этому угрюмому мосластому недоростку выпали такие испытания?

— Спишь? — раздражённо окликнул он его.

Посетитель еле заметно вздрогнул и покорно поднял голову: бесцветный взгляд из-под выбившихся из растрёпанного узла под затылком, уже довольно длинных, слипшихся от проступившего пота прядей, налипших на лоб и виски, — обычай, что ли, у южан такой когда-то был: не стричься до совершеннолетия? — просквозил напряжённый, но вполне мирный.

— Нет.

Как же его зовут? А, точно. Зольф. Хлёсткое имя, как свист серпа. Как раз по его невеликой скромной мерке. Впервые за вечер Винклер призадумался, сколько этому мальчишке могло бы быть лет. Руки — тонкие, в старых подживших царапинах, грязные — как у одиннадцатилетнего, ростом тоже не особенно много годов не накинешь — а глаза строгие, словно повзрослели отдельно от худых запястий и тонкой кадыкастой шеи. И линялый френч с широким ремнём явно перешит со взрослого.

Ребёнок как ребёнок. Незрелое дитя пыльного межвоенного кризиса.

— Хочешь что-то спросить, Зольф? — выдохнув в сторону дым, сухо и дежурно спросил Винклер, возвышаясь над грубо сколоченным, заваленным бумагами столом внушительной широкоплечей скалой.

— Доктор Винклер… Один вопрос. — Подросток нервно облизнул серые пересохшие губы и решительно поднял болезненно влажные, потемневшие в сумраке блестящие глаза. Его широкий лоб пересекал шрам зажившей царапины, полученной в какой-то драке. — Сколько ещё моя мама сможет прожить?

Увенчан город, обведённый кругом.

Ладонь к ладони жмется от тоски…

Мы ищем понимания друг в друге,

Неся в душе бессмертные грехи.

(«Алхимия»)

Солнце закатывалось за крыши домов, отбрасывая на затихшую площадь сочно-румяные блики.

Зольф сидел на тротуаре и задумчиво скрёб мелом по камням, автоматически вычерчивая замысловатые буквы.

Домой не очень хотелось.

Оставить молочнику пустые бутылки, полить белые хризантемы, заплатить за обучение, если хочешь, то, как обычно, можно ужинать у госпожи Дуглас — она накроет на четверых детей, а завтрак купить у школы — главное, не опаздывать и не дерзить учителям… Не будет хватать карманных денег — попросить Беккеров позволить ему вымыть лестницу парадной их старого ресторана… Привычные мамины наставления, встрёпанные и, кажется, так же слабо улыбающиеся, как и она — чуть бледная, в накинутой на плечи шали, обмахнувшая его грязный лоб торопливым поцелуем при прощании на ступеньках больницы.

«Приходи ко мне по вечерам, ладно? Я дольше пяти дней не слягу, уже в воскресенье дома буду! Главное, учись хорошо — ты ведь у меня умница, Фио!»

— Всё обойдётся. — Раздражённый внутренней суматохой, затёкшей от долгого неудобного сидения ногой, съехавшей на лоб фуражкой и развязавшимися из угла, щекотно липнущими на шею под шарфом космами, Зольф чуть сильнее вдавил мел в отглаженный камень, и кончик импровизированного карандаша раскрошился в мятую пыль, подхватываемую сквозящим по земле осенним ветром. — Я не собираюсь весь свой век мыть лестницы и таскать в ящике рассаду!

Кулак крепко сжался, болезненно вжимаясь в окоём обкатанного дорожного камня.

— Ты слишком сильно нажимаешь, юноша. Рисовать можно и понежнее, тогда и линия тебя послушается. — Хорошо одетый господин со светлыми глазами не без улыбки сосредоточенно вглядывался в его торопливые ломкие каракули. — Если не будешь злиться, то из тебя выйдет хороший алхимик.

— Спасибо, дядя, — искренне улыбнулся польщённый Зольф, зарумянившийся и смягчившийся от этой мимолётной, но одобрительной и добродушной похвалы, и сосредоточенно вгляделся в малопонятные знаки.

Рука скользила вдоль схематично расчерченных линий, довершая заключительную полосу замкнутой гексаграммы.